Mayday

Улица Вокечю тянулась широкой шелковой лентой, соединяя пышным бежевым бантом Траку, Доминикону и Вильняус до Диджёйи и Руднинку. У ратуши Аои закупалась свежесмеленным кофе у огненно-рыжей продавщицы кофеварни, получая в подарок зеленый или красный леденец, по Вокечю гуляла вечером, отдыхая в напоенном старыми, веселыми, скачущими, свежими ароматами Вильнюсе. Иногда приходила слушать сказки от художников на проспекте Гедиминаса, втайне завидуя спящему на холме князю, который все их уже знал. Отпуск в Литве пошел ей на пользу, оставив на дне осадков души лишь легкую тоску. В Вильнюсе невозможно было грустить! Однако, Хацумомо слишком часто ходила на Вису Швентую, чтобы услышать, что ей делать дальше. Но голоса молчали, а кофе был как всегда вкусен. Его мололи на старых бронзовых мельничках, а потом засыпали в бумажные пакеты, перевязанные льняным шпагатом. По вечерам Вокечю оживала, заводился в старой булочной патефон, пекари за золотыми окнами метали мягкие горячие плюшки, усыпанные крупным сахаром, на мраморные прилавки для загостившихся туристов и местных жителей, никак не желавших спать в такие бурные майские ночи. Тянулась к солнцу тополиное славно-зеленое мелколистье, воробьи купались в теплых лужах, на нагретых за день камнях мостовой хорошо было умостить босые пятки без балеток. Волосы Аои успели выгореть, как весь этот терпкий ромовый город, щеки покрыться румянцем. Спала она без снов, заведя себе ярко-древесную ловушку и несколько статуэток древних божков. Все это было расставлено на подоконнике второго этажа разваливающегося деревянного дома, но все это ей очень нравилось, от щелей в натертом паркетном полу до продавленной кровати, на которую пришлось купить яркое аквамариновое покрывало. Он пришел в один из таких вечеров, когда Хацумомо варила кофе на крошечной кухне, предвкушая новую книгу в хрусткой обложке, божественно пахнущую типографией – «Ключ из желтого металла», просто вошел в открытую балконную дверь, переступив через низкие перила, и остановился, привалившись к дверному косяку. - Теперь мне точно некуда сбежать, - Аои откинула со лба отросшую до скул челку. – От тебя не отвяжешься. Избыток вкуса убивает вкус. - Может кофе нальешь? – с грацией хищника саванны Кларк уселся на ближайший табурет, жалобно скрипнувший под его весом. Миролюбиво улыбнулся, прислушиваясь к шуму улицы за распахнутыми окнами. - Налью, - будто отвечать было нечем. Действительно, кофе что ли пожалела, какой-никакой гость был больным ублюдком. Две чашки свежесваренного и коричный сахар на блюдцах – у обоих внутри все ныло от радости встречи, от нахлынувших воспоминаний у нее и опять скручивающего в морские узлы чувства стыда у него. В воздухе пахло кипарисом и подступающей ночью, от Кларка Кента пахло «Блю де Шанель» вперемешку с верхними слоями атмосферы. Стокгольмский синдром Абэ стучал в виски, выцарапывая поверх душевных ошметков на пятидесяти языках, включая малазийский… - Мне плохо без тебя, - Кент не дотронулся до остывающего кофе, не бросил сахар в радужную пенку, не помешал ложечкой, такой невесомой и маленькой в его пальцах. При такой мощи эти ложки можно на завтрак есть, запивая соляной кислотой, но Супермен отказался даже от кофе, который сам попросил (Je ne sais pas ce qu'il veut!), сидел, покаянно опустив голову в край своего плаща, скомканного на коленях. Не боится ведь быть сцапанным в небе, особенно после объявления в международный розыск, на свой страх и риск рассекает по городам. Вильнюс никогда не осквернится злом и страхом, пока поет патефон, скользя иглой по пластинке литовскую народную «Солнышко вставало». Аои отпила кофе, хороший, прожаристый, ирландский, развернула подаренный леденец – барбарис, и забыла его в руках, двигаясь смутным разумом, словно опять с вывороченными руками за самой собой, отпечатывая на диафрагме зовущий голос, пока Кларк Кент сбрасывал на пол плащ, тянул молнию застежки костюма на спине, чтобы стащить его, изящной балетной сценой, обнажая невероятно красоты плечи, даже на вид жесткую грудь, плоский живот, за ним узкие мужские бедра, оставаясь одетый лишь в собственную кожу, без ничего лишнего и земных тряпок. Костюм с лингвой «S» упал следом за красным полотном его безумия, оставляя пред очи Хацумомо бесстыжего, вульгарного мистера Кента, обнаженного, совершенно этого не стесняющегося, словно его портретная безукоризненность защищала его, как броня. Более того, он был в полной боеготовности. Полнейшей, пока сминался конфетный фантик в руке Абэ при виде того, чем в прошлый раз Человек из стали врывался в ее сопротивляющееся тело, но даже теперь у нее не было сил сбегать, как зачарованному кролику перед боа-констриктором, у которого приоткрытый в предвкушении рот и тщательно сбритая темная щетина. - Делай со мной, что хочешь, - выдохнул он, пока ее пересохшие губы хватали напоенный горячим ванилином уплотнившийся меж ними воздух. Детский голос на улице верещал что-то о сладких сосульках и пушистых котах из сахарной ваты. Пушистых, как грудь криптонианца, с грязной мыслью в скобках, манящих своей грациозностью с подкладкой нечеловеческой боли, тонкой, как стальное лезвие. - Обещай не трогать меня, - Хацумомо беззастенчиво запустила два пальца в его жадный рот, пока Кент, постанывая, не обхватил их губами. Толкнула его в комнату, ожидая сопротивления, но Супермен стал словно обычным земным мужчиной, податливым, мягким, горячим. С ее подачи он развалился на диване, невыносимо желанный, невыносимо прекрасный, засунул сильные руки под гобеленовую подушку с оленятами, отчего ему пришлось прогнуться в спине, непристойно предлагая себя. Бицепсы на плечах грозились порвать его кожу, а во взгляде читалась немая мольба. Теперь он будет слушаться… Маленькая провинившаяся дрянь, приползшая за помилованием… - Обещаю…, - он застонал, когда Аои уселась сверху, обхватив его талию коленями. Напряжение стало невыносимым даже для него. Хацумомо казалось, что она чувствует промежностью стальную трубу. Она даже сама не подозревала, насколько может быть гадкой, скинув на пол домашний халатик и сдвинув вбок кружевные стринги, чтобы прижаться к нему оголенной кожей. Хорошенько шлепнуть потом по багровой, налившейся кровью, головке его члена, чтобы Кларк дернулся навстречу, укусив покрасневшую нижнюю губу, цвета неразлизанного леденца, забытого на кухонном столе. Вцепился в многострадальную подушку так, что ткань наволочки предательски треснула под его пальцами, смущенно отвернулся от нее, пока губы Аои прижимались к бешено бьющейся жилке на шее криптонианца, чувствуя, как заполошное сердце выбивает дикие ритмы бонга. - Тебе нравится? – Хацумомо перешла поцелуями на его грудь, щекочущую тонкими волосками, обвела языком маленькие темные соски, Кент выгибался ей навстречу, что, казалось, кости трещали. Правда, после расцеловывания супергеройского живота Кларк лишь жалобно хныкал, умоляя еле слышно о каких-то ему одному ведомых милостях, заранее зная, что получить их будет очень трудно. Вместо ответа ее ждал взгляд бездонных синих глаз, рассеянный, в состоянии возбуждения, граничащего с безумием. Супермен, с которым теперь можно было делать все, что угодно, валять его, как щенка, и избивать в отместку, жаль, что настоящей боли он получить не сможет, не стоит и стараться. Не такой уж он и огромный, если двигаться медленно… Аои сначала до ледяной жути боялась влезать на этот кол, выточенный из кости, не иначе, но принимать его в себя по дюйму в полминуты оказалось так волнующе, что девушка забыла на несколько секунд собственное имя, сосредоточившись на ощущениях. Его голая рука мимоходом задела ее щеку, тут же вернувшись обратно, в зеленые и бежевые пасторальные нити. Кларк держался из остатков сил, пока Хацумомо гладила изгиб его поясницы, прикасалась к совершенному лицу, тихо, словно они оба попали в какой-то сон, где время замирает в песочных часах, струясь песком сквозь предметы и забитые криками легкие. Он забывал, как втягивать в себя воздух, тянул вокализ-жалобу «Аааа… ааааа… ааааа…», пока малазийка совершала месть, насаживаясь на него полностью, чтобы чувствовать набухшим от возбуждения клитором его волосы внизу живота, раздражающие своими невесомыми прикосновениями до приближения бурного экстаза, неудобной, неправильной страсти, и запрокинутой взъерошенной черными кудрями головы, и ямочки на щеках, когда Супермен улыбался, вымученно, страдальчески. Прижимаясь к безупречному, раскинувшемуся под ней телу, Аои не скрывала своих возгласов рвущейся наружу любви, будто нависала над самым восхитительным их своих снов. Чтобы сны толкались ей навстречу, напряженные до предела, до рвущихся мышц. Он кончил первый, хотя Хацумомо как могла оттягивала этот блаженный миг, пока ее рука сжимала и медленно обхватывала его литое из стали бедро, но через несколько долгих секунд направилась за ним, впивая дикий крик умалишенного своим поцелуем, размазывая по влажным от пота его тазобедренным косточкам излитую внутрь нее сперму, когда давеча оскорбленный организм испытал медовое безумие, лечившее все ее боли. Он сдержал свое слово, но подушка была порвана надвое, являя миру начинку из пуха. Несколько заблудших белых перьев запутались в его волосах… Хорошенький сюрреализм для бедного, заполошного в горле, сердца. Дамы и господа, Аои Абэ даже не была его первой любовницей! Так откуда же у репортера Кента возникла эта чудовищная тяга, как магнита к железу, к малазийке, похожей на Лану Лэнг, недосягаемую красавицу школьный дней Человека из стали. Может быть, из-за его бурной молодости, пока узкоглазая смешливая соседка обжигала его подкрадывающийся рентген ковбойскими штанами, и теперь, возрожденная из песков времени Хацумомо делит с ним литовский диван, будучи проводником туда, куда больше возврата нет. Может быть то, что вытащила наружу его настоящую сущность, не идеально отлакированный газетный образ, не блестящие бессахарные картинки избавителя, подлинного Супермена, если отбросить рамки, в которые не пролезали его деяния. За это стоило сказать ей спасибо, пусть даже оно далось слишком тяжело. Или поцеловать пальцы, втянув слегка их в рот. Кларку Кенту понравилось, как она это делала. - Мы здорово влипли, - Аои лежала на его груди, слушая, как бьется криптонианское сердце, нежно рисуя замысловатые узоры кончиками разгоряченных пальцев. Кларк глубоко дышал, улыбаясь, словно сумасшедший, его синие глаза были прижмурены. Свободной рукой он робко гладил Хацумомо по развернутой кверху спине, с удовольствием отмечая, что кроме ставшего привычным манящего возбуждения, он не испытывает к Аои ничего плохого, как в первую встречу. Наоборот, желание быть с ней рядом крепло, хоть и началось с несдержанного, злого насилия, будто он мог подумать, что так просто она его не станет. И ведь не ошибался – не стала бы… - Ты этому не рада? – Кларк торопливо поцеловал ее в висок, будто боялся, что Абэ сейчас оттолкнет его, но девушка лежала неподвижно. - Я не могу поверить, - черты Ланы Лэнг отошли на задний план, открывая малазийку, и только ее. Со звенящим лиловым фианитовым пирсингом в пупочке, с золотистым пушком между острых лопаток, с бледными губами, при виде его меняющими цвет в бордо. Да, Кларк Кент заболел лейтенантшей, и лечиться не собирался, по крайней мере, с Лоис у него была легкая, забавная связь, резко отличная от одержимости Аои Абэ. Ради Лоис он не полетел бы за полмира, пока его лицо пестрело в новостях и на плакатах «разыскивается», не носился бы, как припадочный, по старому городу, заглядывая в каждое окно, чтобы в одном из них потом не увидеть свою бессмертную женщину в халатике, слишком коротком для майко. Лэйн научила его принимать земных подружек, словно тяжкую обузу на своих плечах… Никогда еще его камень не был так тяжел… - В горе и радости, богатстве и бедности, пока смерть не разлучит нас, - выдохнул Кларк, пугаясь собственных слов, сказанных в пустоту. Только взгляд Хацумомо был внимателен, как никогда доселе, а на дне его маслянистыми волнами напалма плескалась еле заметная ненависть.