Виктория

"      Зима. И Неву вновь сковали прозрачные льды. Трамваи мерзнут на путях. Снег хлопьями падает на опустевшие улицы, укрывая обломки. У огромных куч суетятся люди. Пытаются хоть что-то спасти. Те, кто может еще ходить, помогают. Я тоже. Часто можно увидеть, как люди замирают, находя дорогие вещи, покрытые слоем пыли, где-то надломленные или треснутые.       Сегодня женщина из соседнего дома отыскала среди обломков рамку с фотографией. По стеклу пошла трещина, будто кривая веточка. Но фотография была цела. Она долго рассматривала ее. По щекам, будто покрытым воском, текли слезы. Они были такими прозрачными. Как небо в феврале. Хрустально чистое, с едва заметной голубизной. Она будто перенеслась в то время, когда делали этот снимок. Эта женщина была в объятьях мужчины. Наверное, муж. Мы думали, что ей станет плохо. Но нет. Она так улыбнулась. Ярко-ярко. Будто солнышко.       Мне иногда кажется, что появился другой мир. Он где-то там. За кольцом. И там Гильс. Мой милый Гильс. Вика так похожа на него. Глаза, будто черные омута, эти волосики цвета бездны. Он бы, наверное, не спускал бы ее со своих рук.       А Ленинград похож на лес, который поражает болезнь. Большие дома-деревья стоят. Но кора их опалена, исчерчена сотнями шрамов. И от пышной красоты остались лишь следы. Между стволами бегают зверушки-ленинградцы. Которые замирают от звуков летящих хищников...       Знаешь, страх берет не от бомбежек и взрывов, не от того, что город окружает сорок дивизий. Мурашки бегут по спине, когда с неба летят бочки. Прострелянные бочки, падающие с высоты километра. И тогда визг, будто несколько десятков свиней сейчас лишат жизни, разносится по всему городу. А сердце сжимается, на мгновенье перестаешь дышать, а потом хохот. Истерический смех льется, и ты никак не можешь его остановить. Это звук смерти.       А потом с неба летят листовки. Предлагают сдаться, говорят, что дадут хлеба. На хорошей бумаге такой печатают. Долго горит.       Кто бы мог подумать, что придется варить похлебку из клея. Из этих прозрачных пластинок. Кто знал, что я буду кормить ею дочь. Молоко ведь закончилось через пару недель после ее рождения...       Скоро лед совсем окрепнет. И по Ладоге вновь двинутся грузовики. Можно будет уехать. Или остаться. Знаешь, так не хочется покидать Ленинград. Все-таки дом. Что будет, если оставить квартиру? Будет ли куда вернуться? Да и все же...столько воспоминаний...       А может, скоро и не надо будет никуда ехать. Может, прорвут.       Мне страшно только за Вику. На днях я видела какую-то женину. На саночках она везла своего ребенка. Это был мальчик. Совсем маленький. Лет трех. А потом начался обстрел. До убежища было около пятидесяти метров. Она бы успела, если бы бросила санки. Но она остановилась. Села на колени. Прижала к груди истощенное тельце. Ее глаза были закрыты. Слез не было. Она что-то сбивчиво шептала, немного покачивая дитя. Кажется, она тихо пела колыбельную. А потом...снаряд...ее колыбельная так и осталась недопетой.       Просыпаясь утром, я первым делом нахожу малышку. Так боюсь, что однажды она превратится в восковую куклу. Вот и последняя строчка. Как жаль, Дрина, что ты не получишь это письмо, ведь ты умерла два месяца назад." - лист был исписан мелким почерком полностью, Влада еще раз перечитала, долго смотрела на неровные буквы, а потом комок полетел в рыжий огонь.

***

      Снег летел пушистыми хлопьями. Ветер по-волчьи выл. Солдаты рыли могилы. Мерзлая земля плохо поддавалась. Но через несколько часов появились две прямоугольные ямы, с выстланным снегом дном. Двое парнишек нашли в них свою колыбель.       Странный сон сковал их веки. Подбородки остались поднятыми. Будто они тогда смотрели в небо. Может, надеялись на помощь.       Герман рванул на врага. Под пули. Он двигался так быстро, решительно. Очереди почти не прекращались. А потом он кинул гранату. Взрыв. Пламя. Дым. А потом мы увидели, что половина отряда немцев лежит лицом вниз. Как и наш Герман. Крик Ганца ударил по ушах. Нет это был вой. Он кинулся на них. Его очереди метко били по чертям. Будто бешеный зверь, он убивал их одного за другим. Кажется, он даже не думал о прикрытии. Шел напролом. А эти глаза. Пустые стекляшки, которые отражали адское пламя боли, что разъедало его сердце. На поле оставалось все меньше фрицев. В его спину врезалась пуля. Он упал лицом в снег.       Они хоронили их молча. Снег падал на бледные лица братьев, становясь серым от пыли. Могильные холмики появились только к полуночи. Ветер трепал листочки с именами и годами жизни.       Уменьшившийся отряд возвращался домой. Снег заметал их следы. Быстро заснули, пытаясь отогнать кровавые воспоминания об этом дне. Только за окном землянки бушевала метель. Да рядом с маленькой дверью сидело двое снежных волков. Почти одинаковых. Только один был чуть крупнее. Наверное, старший.       Рядом с дверью сидело двое снежных волков с черными, как бездна, глазами. Они сторожили это временное пристанище до самого утра, пока солнце не запылало над горизонтом. А потом исчезли вместе с вьюгой. И только следы волчьих лап напоминали о ночных сторожах.