Виктория

Нет, не прячьтесь вы, будьте высокими, Не жалейте ни пуль, ни гранат И себя не щадите вы... И все-таки постарайтесь вернуться назад.       Рассвет. Звезды медленно гаснут на небосводе. Белый потолок. Идеально белоснежный. Санбат. Больная тишина, только легкое сопение раненых солдат, да бесшумные шаги медсестер. На одной из коек лежал черноволосый паренек. Белое, как полотно, лицо, голый торс, только низ живота забинтован. И грязно-алое пятно портит белизну ткани. Гильса ранило осколком снаряда. Подлая граната разорвалась в нескольких метрах от него. Но Фортуна ему улыбнулась. А стоило вспомнить тот бой, как по небритой щеке катилась скупая слеза.       Они шли по лесу. Раннее утро. Петух еще не должен петь. Они шли осторожно, но не ждали засады. Их окружили мгновенно. Фрицы прятались за большими камнями. Это было очень удобное место - пустая поляна, окруженная двумя грядами булыжников, все видно, как на ладони. Автоматные очереди были бесконечными, а потом пулемет. Косые дожди свинцовых пуль. А русские все рвутся вперед.       Фрицы не могли выстоять под натиском русских. В дело пошли гранаты. Взрыв за взрывом. Фонтаны земли. Трупы. Лужи крови на изрытой земле. А русские не сдаются, все сильнее напор на фрице. Гильс бежит в первом ряду. А тут что-то темное пролетело. Звук удара. Дрожь земли. Взрыв...       Легкая рука коснулась живота. Гильс мигом открыл глаза. Это всего лишь медсестра. Она ему улыбнулась.       Это была девушка семнадцати лет, светлые волосы убраны в пучок, глаза серые, полные грусти и жалости. Нужно сделать перевязку.       Она должна присохшие бинты сорвать одним движеньем смелым. Их так учили, чтобы мученья бойца облегчить. Одним движеньем - вот вся жалость.       Юленька, так ее называли солдаты, была так добра к раненым. Каждый раз, срывая бинты, медсестра была очень нежна и осторожна. Меняя повязки, она щедро перекись лила, стараясь отмочить, чтобы не было боли. А фельдшерица становилась все злей, была против такой мягкости, ведь она лишь прибавляет муки.       А Юля все равно пеклась о каждом больном. А те были благодарны ей за нежность и теплоту. Солдаты метили всегда в ее медлительные руки. Но вот перевязка закончена. Гильс снова один. И снова вспоминается этот бой.       Роса ложится на погоны. Отряд лежит, прижатый к земле. Раннее утро. Бежим на врага, стреляют, а мы им в ответ. А теперь надо ползти, так не заметят. Передышка. А я гляжу в ночное небо. Ведь где-то там моя звезда. Опять чужой атаки ждем. Солнце медленно встает. Атака. Ох мама, помолись за меня. Опять свинцовые дожди и град из пулемета. Мама, мама, помолись за меня, я вернусь к тебе совсем скоро. А теперь лови, фашист, гранату. И на этой линии огня я могу сгореть, как порох. Как хочется домой добраться и тихо в двери постучать, мне только бы живым остаться и друзей не потерять. Автомат на перевес, бежим в перед. Открываем огонь по собачьим сынам. Все, мама, мы почти победили... *** Вы, живые, знайте! Что с этой земли Мы уйти не хотели, И не ушли. Мы стояли насмерть У темной Невы, Мы погибли, Чтоб жили Вы.       Весна почти пришла. Снег тает, все теплее становится. В воздухе витает аромат весны. Но снег тает, а то, что он скрывал, вылезает наружу. Трупы. Сотни трупов на улицах. Замерзшие и безжизненные тела по всему городу. Женщины, дети, старики.       Как много смертей произошло в эту зиму. Город почти пуст. Но он жив. Сотни сердец бьются, как одно. Город силен, и он устоит. Пусть кровью омыты границы, но сердца ленинградцев все же бьются. Врагов, что осаждают, посягают на наши могилы, мы остановим, всех уничтожим, заставим страдать.       Пусть они, фрицы поганые, запомнят - ленинградцы не сдадутся. Пусть по берегам реки темной лежит немало тел, этот город заплатит любую цену, вы поймете содеянный грех. Сердце наше - гранит, и не дрогнет рука.       Пусть за нашей великой рекой, там, где покой только снится, лежат трупы бойцов. Тех, кто не сможет вернуться, кто не знает дороги назад, кто никогда не проснется, кто оставил Неве свои души. Сотни фантомов встанут по берегам, чтобы защитить этот город. Мы не сдадимся. Никогда.       Ленинград остыл и обезлюдел, лишь высятся пустые этажи. Но мы, ленинградцы, за чечевичную похлебку отечество не продадим.