История Низзуми

Я потеряла счет времени, блуждая в густом сером тумане. Казалось, я никогда не найду путь обратно к уютному свету, туда, где был мой создатель мелодий. Я чувствовала, что всё моё существо стремится к нему. Как впервые. Но что-то не пускало меня. Словно тяжелый занавес, что был непроницаем для меня. На момент стало страшно. Охватили слабость и бессилие. Течением тумана меня снова и снова возвращало обратно. Отталкивало от желаемого. Кризис пришел нежданно. После стольких лет счастья. Было невозможно в это поверить. Всё же, мой творец музыки мог виртуозно контролировать себя, мысли и эмоции. Лишь накануне случившегося я едва ощутила перемену. Это был последний раз, когда я была рядом с ним, наша работа была наполнена нотами тревоги и грусти. Но для меня это не было поводом для беспокойства, Герман не впервые писал глубокие мелодии, наполненные печальными чувствами. Лишь работа вместе с его братом всё меняла. Наша музыка будто ткалась из солнечного света. Чем старше становились близнецы, тем больше я чувствовала их различия, но и одновременно их поразительную схожесть. Будто стремясь изо всех сил друг к другу, они замирали в последнее мгновение, оставляя между собой тонкую грань. Это пространство, словно третье измерение, оно беспокоило меня. И вот однажды оно стало таким огромным, что поглотило весь наш мир. Я блуждала в отчаянии. Попытки оказаться рядом с Марианом также не имели успеха. Всё померкло. Последние капли надежды иссякали, как и запасы моей энергии. Мне не оставалось ничего другого, кроме как попытаться выжить. Направиться на поиски света. Поверить в себя, в то, что я смогу. Река бытия неожиданно бурным потоком закружила, унося все мысли прочь. Она заглушала сознание своим шумом. Будто из глубины, я вновь услышала ее, музыку. И тут же я увидела мерцание тонкой нити. За то время, что я была с близнецами, связующая нас нить стала настолько естественной для меня, что я перестала ощущать ее как что-то инородное. И сейчас, увидев ее мерцание, я снова услышала музыку. А это могло означать лишь одно. Мы всё равно связаны. И неважно, сколько мне придется ждать. Я вернусь. Кружение замедлило свой ход. Сознание стало чище, ярче. Слабый свет впереди манил. Он не был таким теплым, как в первый раз, но он был. Всё моё существо сжалось от новых ощущений и окутывающего холода потока. Я оказалась там, где никогда не была прежде. Эта комната отличалась от привычной. Теперь было просторнее. За стеклом большого окна густой белый туман обволакивал неизвестный город. Фортепиано занимало центр комнаты. Я чувствовала, что мой создатель мелодий где-то рядом. И сейчас я нужна ему, а это главное. С трудом преодолев расстояние до инструмента, я наконец увидела его. А вернее, я впервые увидела ужас, о котором могла знать только из рассказов других муз. Германа окружал кокон творческого кризиса. Гладкие чёрные пряди волос ниспадали, струясь по напряженным плечам. Герман, обхватив голову бледными пальцами, сидел за инструментом, уткнувшись лбом в клавиши. Вокруг него, пульсируя тёмными сгустками, вилась едва заметная дымка. Из неё, словно шипы, вытягивались тонкие нити, что пронизывали творца, оплетая его тело плотной оболочкой. — Прости меня, прости... — шептал он. Приблизившись, я сосредоточилась на нитях, опутывающих его голову. Я знала, что освободить его одна не смогу, он сам должен захотеть этого. Несмотря на всю трагичность ситуации, я была уверена, что он хочет освободиться. Ведь я здесь, я смогла вновь найти его. Я поняла, что его сознание находится в состоянии тяжёлой войны с сердцем, которое отвергало сейчас музыку. А сознание будило желание играть вновь, и это был способ выжить для нас обоих. Открыв источник, я попыталась избрать самые тёплые потоки и направить энергию к нему. Будто что-то почувствовав, Герман выпрямился. Собрав волосы в тугой узел, он сосредоточенно смотрел на клавиши. Его и без того тёмные глаза превратились в две бездонные чёрные дыры. Казалось, свет исчез из них навсегда. Я подошла ближе. Тонкие чёрные нити одна за другой стали постепенно растворяться. Дымка больше не пронзала тело. Кризис, в который погрузился мой создатель мелодий, оказался одним из глубочайших по уровню поражения. С таким могут бороться только очень сильные музы. Моей энергии хватило лишь на первую помощь, чтобы творец хотя бы смог немного придти в себя. Работы по восстановлению гармонии нам предстояло ещё много. Спустя несколько недель стараний, мне удалось очистить комнату Германа от тёмных очагов. Атмосфера стала теплеть. И он сам оживился, но я понимала, что это все лишь благодаря его силе воли. Он борется с самим собой. Ведь свет так и не вернулся в его взгляд. И я знала причину. Рядом не было источника этого света. Место, где оказался Герман, никогда не посещал его Мариан. Словно изгнанник на чужой планете, вдали от своего Солнца. Сердце Германа отказывалось принимать гармонию. Но он старался изо всех сил привыкнуть к этому. Отказаться от своих чувств. Отвергнуть сердце, заставив его быть лишь функционирующим механизмом в теле. И это у моего творца получалось. Он и я, мы искали выход из этого творческого кризиса. Я снова могла нести ему желанное вдохновение. Но он не использовал его в полную силу, часть энергии будто растворялась, уходя в никуда. Поэтому Герман только играл и разучивал чужие мелодии. Но не пытался больше сочинять сам. Этот факт тревожил меня. Несмотря на творческую активность, в ней не было очень важной части. В его музыке сейчас не было части его самого. В неё он не вкладывал ничего, кроме упорства и умения. Механический процесс. Существование, а не жизнь. И только мысль о том, что несмотря ни на что, я — его муза, а это значит, я тоже упорная и мы ещё поборемся, давала мне с каждым новым днем надежду на то, что всё будет хорошо. Так прошёл ещё один месяц. Какое-то время я упорно старалась оживить сердце моего Германа, выбирая особенные источники вдохновения. Теряя слишком много энергии впустую, я уже почти смирилась и лишь поддерживала его физическую оболочку. Несмотря на это, я не хотела покидать его. Я чувствовала, что нужна ему и верила, что время лечит.