Jet Black Heart

       — Как пропал? — спросил я, не до конца все понимая. — Подожди, Стив, ты уверен?        — Твою мать, Мелларк. — зашипел тот. — Я не тупица. Лиам пропал неделю назад, я пытался его найти, но все безрезультатно!       Я вздохнул. Господи, что же тут творится. Младший брат Робертсона исчез также, как и другие. Хейтмича повезли непонятно куда. Но я отчетливо видел рану на  боку, так обильно выделявшую кровь. Казалось, что прошлое было просто затишьем перед настоящей бурей.        — Дай угадаю, твой брат проходил лечение в клинике «Yellow Light»?        — Откуда ты… — удивленно начал Стив.        — Сейчас некогда! — резко, чем хотелось, воскликнул я. — Какой у него диагноз?!        — Социофобия. — тихо прошептал Стив. Я вздохнул. Боязнь людей или общества. Нет, только не это.        — Его дата рождения? Причина диагноза? — начал расспрашивать я. Стиву явно это не нравилось, но я и вправду хотел только помочь. Я мог помочь, главное, чтобы он мне доверился.        — Он родился двадцать девятое августа в 1993 году. — мне вдруг захотелось ударить кулаком по стене. Черт. Опять в августе. — В 2000 году, Лиам потерялся. После стольких долгих лет поиска, его нашли в 2010 году. Но, Лиам, он… вернулся другим. Совершенно другим. Он боялся людей, общества, и всячески пытался избегать места с большим скоплением людей.        — И это привело за собой последствия? — спросил я. Парень молчал. — Да, Стив?       Тяжкий выдох.        — Он накинулся кулаками на молодых парней, которые хотели попросить у него зажигалку. Избил до полусмерти. Люди еле оттащили его, после, приехала полиция. Его хотели поместить в психиатрическую больницу. Доктор сказал, что у него очень сильно развита болезнь под названием «Мизантропия.» Это ненависть к людям, недоверие к человеку и все в этом роде… — сообщил Стив, тяжело выдохнув. — После его отправили в клинику, но когда он вернулся оттуда… Он стал другим, поменял все свои взгляды на этот мир. Абсолютно другой человек. Лиам ненавидел клиновые сиропы, терпеть не мог слишком яркий красный цвет, потому что у него он ассоциировался с цветом крови, и просто всем сердцем презирал девушек легкого поведения и алкоголь. После приезда же, он вдруг полюбил этот чертов клиновый сироп, начал носить футболки яркого красного цвета, и менял девушек, как перчатки.        — Спасибо за информацию. — произнес я, судорожно разминая пальцы левой руки. — Я перезвоню тебе, как станет что-то известно.        — Подожди! — крикнул Робертсон, я остановился. Его голос дрожал. — Знаешь самое гадкое чувство? Это когда ты чувствуешь тяжесть в сердце и оно ноет, но ты ничего не можешь сделать. Ты хочешь помочь, хочешь, чтобы этого вообще не было и проклинаешь себя последними словами из-за того, что ввязался в это дерьмо. Тебе хочется вернуть дорогого человека, но одновременно ты понимаешь, что пропавший, черт возьми, дорогой тебе человек находится в несколько сотен километров, возможно даже тысячи километров и ты ничего не можешь сделать! Просто сидеть и ждать, бояться худшего, что через некоторое время ты, не дай Бог, увидишь его на экране телевизора: бледного, тощего и в синяках; и какая-то молоденькая репортерша будет щебетать о том, что нашли труп. И ты, мать твою, будешь винить только себя, не смотря на то, что ты не смог помочь ему! Это так хреново, Пит. Я не знаю испытывал ли ты это раньше, но я клянусь, что лучше даже не стоит это чувствовать. Это очень и очень хреново.        — Мы найдем его, Стив. — прошептал я, хотя прекрасно знал, что успехи у нас даже никаких нет. — Успокойся, и приезжай сюда, в Лондон, поможешь мне, если хочешь.        — Я приеду, Пит. — говорит Стив. — Приеду. Но обещай мне, что мы найдем его. Обещай мне как друг, потому что таковым ты мне и являешься.        — Обещаю, Стив. — произнес я. — Вышлю вертолет через час, готовься.       Сбросил звонок. Я быстро осмотрелся по сторонам, ища Одэйра. Он сидел на скамейке, смотря на одну точку в полу. Рот был слегка приоткрыт, и я слышал, как он тяжело дышал. Я понимал, что беспокоить его самый безбашенный поступок, ведь тот не мог придти в себя.        — Одэйр! — я толкнул его в плечо и плюхнулся рядом. Парень даже не повернулся. — Твою мать, Финник! — я резко и, кажется, слишком сильно ударил его в плечо, что тот вскочил с места и уставился на меня злобным взглядом.        — Чего тебе, Мелларк? — процедил через зубы парень. — Не видишь, я думаю!        — Для раздумий нет времени, пошли. — я кинул на Финника его рубашку, которую он снял.       Лицо Финника побагровело. Я понял, что не стоит ожидать хорошего:        — Решил, что если Хейтмич ранен, то командование на себя берешь? Совсем сдурел, Мелларк? Думаешь, я буду слушать такого, как ты? Адьос, я продолжу все это дело один, потому что терпел я тебя только из-за Хейтмича, но теперь не собираюсь.       Я хмыкнул:        — Я даже не командовал, Одэйр. Теперь посмотри на себя со стороны: это ты стал более высокомернее и самоувереннее, нежели раньше. И да, для тупых: к нему в любом случае не пустят, его сто процентов повезли в операционную, а это значит, что надо будет придти завтра днем, дебила кусок.        — Ничего это не меняет, Мелларк. — сказал Одэйр, заметно остыв после моей речи. — Не собираюсь я с тобой сотрудничать.        — Да пожалуйста, кто тебя держит то. — я развел руками в стороны. Я уже выходил из себя, если Финник решил, что я недостоин находиться рядом с ним и вести дело рядом с его величеством, то пусть катится на все четыре стороны.        — Удачи. — сказал Одэйр прежде чем взять свою рубашку и пойти в сторону выхода, когда я глядел ему вслед и понимал, что шансов у меня и у Финника мало, когда мы расследуем все по одному. Но сделать я уже ничего не мог и тем более, не хотел. Решил уйти — пусть катится. Разберусь сам.

***

      «Хах, ну здравствуй, мой дневник. Меня зовут Джеймс Дорн. Десять лет. Я украл этот диктофон у матери, который был ей уже ни к чему. Так странно. Многие не поймут меня. Странно то, что в десять лет я не нахожусь на улице, не играю в прятки или в жмурки, я сижу тут, в комнате. Я не хочу, чтобы мои страдания были здесь. Обычно, в дневниках пишут радостные вещи или же ужасные, которые терпеть люди по отношению к себе не могут. Но я сильный. Я смогу. Я буду говорить только хорошие вещи. Например, сегодня, я нашел моего мишку Барнса, которого Патрик куда-то упрятал однажды. Обнаружил я его в кабинете матери, где она обычно сидит все время. Среди книг, на самой высокой полке. Я был так счастлив. Барнс единственная игрушка, оставшаяся мне от настоящего отца. Мой мишка был непохож на других: некоторые пятна грязи, царапины, неаккуратно зашитые мною в семь лет. Разве это не прекрасно? Эти шрамы рассказывают мне историю. Наши приключения с Барнсом. Любой бы человек давно бы выбросил этого растрепанного игрушечного медведя в помойку, но единственное, что я не понимаю в людях, это то, что они избавляются от воспоминаний. Будто они хотят избавиться от прошлого, отрезать все нитки, связавшие их с предметом и человеком, но они забывают, что именно они добавили краски в их жизнь. Они научили его жить и наслаждаться каждым моментом, дарили наипрекраснейшие минуты в жизни. И я верю, что у каждого человека есть дорогой человек, забытый им в прошлом, в попытке отрезать себя от их воспоминаний. Разве это не глупо? Люди сами лишают себя счастья, они стараются отгородиться от дорогих им людей, но они даже не знают, что делают им больно. Зачем стирать воспоминания? Зачем забывать? Зачем делать человеку больно, решив отрезаться себя от него… Не в буквальном смысле, конечно. Люди убегают от счастья. И… я не знаю, что сказать на этот счет. Они убегают от любви и ищут боль при поисках того самого человека, когда, на самом деле, этот человек был рядом все время. Мне не понять взрослых. Не понять этот мир. Это ведь так глупо! Лишать себя счастья и любви, но зачем?! Недостаточно любви они получают? Или устали от них всех, что все старания человека развеселить его… — Джеймс!!! Быстро иди сюда, скотина! — Я… я… отключаюсь. Настало время. Но никто не сможет сломить меня, я верю. Я вернусь, скоро. Надеюсь… Если Патрик не прикончит меня, в конце концов.»        — Умный мальчишка был. — прошептал я, останавливая пластинку. Я сглотнул; по моему телу пробежала дрожь. Господи, и сейчас со многими детьми происходят такие ужасы. По всему миру.       «Привет, дневничок ты мой! Нет, так не пойдет. Слишком радостно и фальшиво, что блевать хочется, нет. Ладно, я отвлекся. Сегодня пятое декабря, 2001 года. На улице холодно, но именно моему отцу захотелось отправить меня в школу. Мне одиннадцать лет, и меня зовут Джеймс Дорн. Я надеюсь, что мои записи обнаружат люди, если я когда-нибудь да умру от сердечного приступа. Я обещал, что не буду говорить здесь ужасные вещи, но скажите мне… КТО-НИБУДЬ, СКАЖИТЕ МНЕ КАК ЭТО ТЕРПЕТЬ! Я не хочу жить. Именно эти мысли все чаще занимают мою голову. Я слишком молод, и я учусь только в четвертом классе, в младшей школе. Время сейчас два часа дня. Я только вернулся из школы, но мне уже пора приступать к домашним заданиям. Это все повторяется: я прихожу домой, делаю домашние задания, которые всегда заканчиваю в четыре, и жду. Жду Патрика, который засунет меня в коробку или же в кладовку. За все эти ужасы, продолжавшиеся на протяжении шесть лет, не дают мне покоя. Я не могу спокойно спать, мне приходится воровать у матери снотворное, которое хранится на кухне. Она и не замечает этого. Не замечает моего плача, мольбы, когда Патрик тащит меня в кладовую, дверь которой вся исцарапана изнутри мной. Она моя мама!!! Она должна хоть что-нибудь сделать… Хоть что-нибудь… Я не хочу туда. Не хочу!!! Я не хочу такого детства!!! Я не заслужил! Что я такого сделал?! Что со мной не так, чем я отличаюсь от других?! — Джеймс?! Что происходит? — Ничего такого, мать. Всплеск эмоций, тебе незачем знать и тем более, беспокоить тебя это вряд ли будет. — Что ты такое говоришь, Джеймс? Я твоя мать! — Поздно. Поздно называть себя моей мамой, Линнет. Надо было заботиться обо мне шесть лет назад, а не сейчас, когда ты увидела слезы сына. Хотя, ты видишь мои слезы уже который день, но тебе же плевать. Вот и мне плевать, что ты моя мать. Убирайся и никогда не смей называть себя матерью. Вы добились чего хотели: я сломался. Окончательно сломался…»       « 2005 год. Все просто зашибись! Ага, поверили. Все просто ужасно. Это нестерпимо. Я уже не помню, как достиг подросткового возраста. Все мое тело в синяках, я ненавижу себя. Мне страшно смотреть в зеркало: вспоминая себя четыре года назад, я хочу плакать. Сейчас моя жизнь хуже дерьма. На моем теле нет живого места. Линнет с Патриком спиваются и избивают меня. Должен ли я испытывать любовь по отношению к Линнет? Извините, но, черт возьми, я ненавижу ее. О ней думают не так, но вчера, когда она… Она сама отдала Патрику ремень с тяжелой пряжкой. Слушатель подумает: „Как такое возможно? Она твоя мать, она любит тебя, ты просто накручиваешь. Она же родила тебя, ты должен ей пятки лизать за это.“ Ага, да, еще чего. Я ненавижу свою мать. И… я хочу, чтобы ты вернулся отец. Мой настоящий отец. Я так хочу, чтобы ты вернулся… Я не могу терпеть все это. Вчера Барнса сожгли в камине, потому что Патрику „не было тепло“. Они уничтожили единственную память о тебе. Единственное, что напоминало мне тебя. Как же я ненавижу их. Чтобы они горели в Аду. Чтобы ты горела в Аду, Линнет. Чтобы ты горел в Аду, Патрик. Я буду молиться за это. Вы сломали меня, но я выйду из этого дома и плюну вам в лицо. Потому что вы не заслужили, чтобы мои дети говорили вам „дедушка“ или „бабушка“. Я не подпущу их к вам ближе, чем на километр. Я останусь сильным в любом случае и вы никогда больше не увидите мои слезы. Никогда больше.»        — Господи, Боже… — прошептал я и взглянул на еще оставшиеся пластинки. У меня даже нет желания слушать дальше, но мне надо это сделать. «Вух… Я… я Джеймс Дорн, извините, за сбивчивое дыхание, знаете ли… трудно убегать от собаки отца. Я просто хотел сказать кое-что: если я умру, то знайте, что меня убил Патрик. Мой отчим. У меня есть доказательства, они в кладовке. Попробуйте отыскать сами, потому что я не хочу раскрывать карты, потому что, возможно, Патрик сможет… прослушать эту запись. Так для уточнения: сейчас 2006 год. Просто… сейчас я убегаю от Дика, собаки нашего отца. Сегодня я не захотел сидеть в кладовке, и сбежал. Собственно… Патрик решил меня наказать и велел Дику поймать меня, пока он будет смотреть свои тупые телепередачи по телевизору, а мать будет пить. Пьянство у женщин неизлечимо. Я даже не удивлен этому. Знаете… Линнет оправдывается тем, что она не смогла стерпеть потерю отца. Хах… Я держался все эти четырнадцать лет, когда он покинул меня в два года, и ни разу не сорвался. Мне даже не в удивление: Линнет слабачка. Если бы она была сильной, то смогла бы противостоять Патрику, но сейчас… единственное, что она может — пить. Пусть пьет дальше. Мне остался год. Двенадцать месяцев и я пойду в полицию, чтобы написать заявление на Патрика. Никто не сможет удержать меня… Абсолютно никто.»       Я запутался конкретно. Линнет утверждает, что не могла сказать что-либо Патрику, но она ни слова не сказала о своем пьянстве и соучастии в избиении сына. Джеймс не может врать, он прошел через все это сам и помнит, что было. Но если Линнет говорила правду, а Джеймс врет? Мне срочно надо проверить это.