Пятьдесят оттенков Бобби или коварная овечка и голодный волк

POV Бобби       «Моё, моё, моё» - звуки моего бешено колотящегося сердца отдаются током и ударяют по вискам, заглушая всё остальное. Единственное, о чём я думаю, что она моя и только моя.

***

      Не знаю почему, но я желаю её так, как никого. Уделяя ей своё внимание, я делаю одолжение. Огромное одолжение. Она должна быть благодарна, что я соизволил заговорить с ней и смотрю только на неё. Да, я всё это время смотрел только на неё. Неотрывно! Она слишком прекрасна, чтобы не уделять ей внимание. Слишком невинна, чтобы не желать её. Это всё оболочка. Пытается быть сильной, непреклонной, роковой. Мне смешно от мысли, что её считают коварной. Где, чёрт побери, кто-то видит эту коварность? Я не вижу. Я вижу наивность. Она просто глупая овечка! Овечка, которая попалась в лапы волка. Сейчас она прижата мною к этим «очень полезным» перилам и дрожит, как осенний лист после сильного ливня. Она смотрит на меня и молчит. Я не могу понять, о чём она думает. Я одурманен её красотой, запахом, её глазами. Эти чёрные глаза, не имеющие дна, ничего не выражают. Не могу прочесть её мысли. Мои слова... как они на неё подействовали? Что она думает? Что я сошел с ума? Охренел?! Я уже давно охреневший. Пора бы ей это понять. Не будь я надменным, я бы не заявил ей, что она моя. Моя? На сегодня? На ночь? Может на три дня? Думаю, до того, как она надоест мне. Но… надоест ли она мне? Почему я задаюсь такими странными вопросами? Я раньше не задумывался, сколько я буду держать женщину рядом. Обычно я их цепляю на одну ночь, если быть поточнее, на час или чуть более, пока не получу своё. Я никогда не считал, что кто-то может принадлежат мне. Зачем мне кто-то, когда я могу трахнуть любую? Незачем! Но почему она? И почему «моя»? Почему я не хочу её делить с кем-то? Я не пьян, чтобы так глупить. Но думать и задаваться вопросами из мира "сложных" я сейчас не собираюсь. Мне сейчас не до моих тупых мыслей. Спрошу об этом потом у Джексона. Он профессор по непонятным вопросам. Только тупой может ответить на тупые вопросы. Я не сдерживаюсь: сокращаю расстояние между нами на ничтожные миллиметры и касаюсь её руки. Легко. Почти неощутимо. Но под рукой я ощущаю её напряжение, дрожание и холод белоснежной кожи. Я касаюсь её не впервые за вечер, но в этот раз всё по-другому. Потому что я не причиняю ей боль, и, кажется, ей приятны мои прикосновения. Это радует меня. Почему-то сердце приятно сжимается, и кровь застывает в жилах.       — Ты поняла меня? — я задаю ей свой первый вопрос спустя долгих два часа за весь вечер. Вопрос очень важен. Она определит дальнейшие мои действия. Я надеюсь на положительный ответ. По-другому невозможно. Я уверен, что она согласится. Если бы она была против всего этого, то давно меня оттолкнула от себя. Не противится мне. Не грубит. Не убегает. Не просит выпустить. Она меня не отталкивает, но и не подпускает. Но какая разница, что она делает? Ведь овечка попала в лапы волка!       — Да, — я читаю по её губам. Её дрожащий, почти неслышный голос эхом проносится по моим слуховым проходам и ударяется в мой мозг, туда, где находится центр ликование, надменности, уверенности, радости и победы. Коварная овечка соглашается пасть жертвой в этой великой двухчасовой войне против волка. Бинго! Она подарила мне власть над собой с этим робким «да». Теперь я смело дотрагиваюсь до её прекрасного лица, ласкаю её пальцами, пропахшими дымом от сигарет. Это меня не заботит и, кажется, её тоже. Мне приятно наблюдать, как её щеки алеют после моих прикосновений, как ресницы дрожат, скрывая от меня её опущенный взгляд. Нравится, как судорожно она дышит, когда я пальцами прохожу по её губам. Дышит горячо, редко. Волнуется! Неужели так сильно волнуется, что забывает дышать? Она заметно приоткрывает губы и выдыхает страстно… Глупая, уже хочет поцеловаться. Теперь я уверен на все 200%, что она полностью принадлежит мне. Желает меня! Я тоже хочу её поцеловать. Хочу её взять, но желание поиграть бурно вырывается наружу. Что поделать, такова моя натура.       — Не дождешься! — я с трудом выговариваю эти ненавистные слова. Я сам не могу дождаться, когда её поцелую. Но хочу позлить её. Проверить, насколько её хватит. Что она сделает? Как ответит на мои повадки? Хочу посмотреть на трепыхания овечки. Может… быть может в ней проснется коварность, которая напрочь отсутствует в её сущности.       Я жду, когда она разозлится. Отпихнет меня. Хочу, чтобы она показала мне свою тёмную сторону, которой восхищается та самая Луиза. Эта женщина выглядит опытной, мудрой, и трепать языком о всякой небылице она не будет. Значит она права. Есть в этой девушке что-то от коварства… может, безумство. Прошло достаточно много времени, но она все ещё дрожит в моих руках. Опять молчит. Это её молчание выводит из себя. Не понимаю, о чем думает эта овечка. Почему она всей своей сущностью, каждой клеточкой, каждой частью тела, каждым вдохом и выдохом, всем-всем, что есть в ней, что принадлежит ей, притягивает меня к себе? Эти безумные вопросы отражаются в моём мозгу, как цунами в Калифорнии в прошлом году. Пока я задаюсь одним вопросом и теряюсь на волне своего безрассудства, появляются другие, новые вопросы. Они как волны ударяются с грохотом в мою черепную коробку и заполняют, омывают все извилины мозга, не оставляя ни одного сухого места, сметая все на пути. Её горячее дыхание, запах вперемешку с майской сиренью и горьким шоколадом одурманивают меня с каждым невольным, незаметным приближением к её губам. 1, 2, 3… я уже близок. Сил больше сдерживаться нет, и… Я хочу поцеловать её! …       Нет. Обязательно было ему появляться именно в такой чувственный момент? Поцелуй откладывается из-за моего двоюродного брата-мазохиста, который решил сделать перекур между фазами сексуальных ритуалов. Этот дурень опять задает мне свои тупые вопросы, на которые он сам может ответить с легкостью. Меня немного… признаюсь, безумно бесит присутствие брата и его затраханной подружки на этом балконе. Надо же было им припереться сюда со своими мегадолбанными вопросами и предложениями. Яхта? Не собираюсь я ехать куда-то кроме своей квартиры. И общество этих шлюханутых варваров меня тоже особо не радует. Мне нужна она и все. Но моя овечка, которая всё это время хранила молчание, вдруг заговорила. Слава всем святым, которых даже не существует, моя жертва огрызается, как кошка на собаку. Плюется ядом, как кобра в недрах Сахары. Это защитные рефлексы или её разум вернулся? Смеет процедить каждое слово мне в лицо. Ну-ну! Я теперь её желаю ещё больше. Чувствую, меня сейчас бомбанет от её яда: «Игры – моё хобби. А мужчины – мои игрушки». Небось, долго думала над этой фразой. Наверно. Прочла в каком-то модном журнале про светских львиц. Возомнила себя кошкой, а мужчин мышью. Посмотрим ещё кто из нас Джерри, а кто Том! Хотя мне очень интересно, каково это быть мышью в руках такой кошечки. Скоро. Совсем скоро эта кошка будут мурлыкать в лапах своей игрушки, прося ласки и продолжения игры. Но почему я, имея такие бурные мысли в голове, боюсь потерять её? В ней есть что-то, что заставляет меня усомниться в своих чарах. Боюсь, я проведу с ней не одну ночь, а несколько. Мне нужно завладеть не только её телом, но и душой, разумом. Хочу знать, о чем она думает, что чувствует. Я многого хочу, а в первую очередь - её.       Пока я нервно, да твою мать, нервно курю в сторонке, чтобы остудить свои мысли и вернут потерянный адекват в её глазах, эта особа сумела заткнуть рот, я бы сказал ошарашить, отправить в нокаут моего непобедимого в словесных перепалках брата этой остроумной, как я считаю, фразой: «Прежде чем трогать кого-то убедитесь, что ваши руки чисты. Подозреваю, вы не смыли с себя результаты животного спаривания в кабинке №6 в мужском туалете». Вот чёрт! Она великолепна! Как же она отважилась такое ляпнуть в лицо того, с кем познакомилась всего пару часов назад. И вообще, он же парень её подруги. Видимо, ей наплевать на все. Или она взбесилась, потому что мой дорогой брат прервал такой пикантный момент. Из-за него овечка не почувствовала вкус губ хищника.       — Твою мать, что это было? А? Детка, че она такая дерзкая? — Джексон, кажется, только-только приходит в себя. Не каждый день его уделывает девственница. Бедненький, богатенький сыночек, ещё именинник оскорбился. Какая жалость!       — Ты скажи спасибо, что она с тобой так вежливо обошлась, а то бывает и хуже. — Луиза отходит от перил, уверенно шагая в нашу сторону, и зажигает сигареты. — А ты, если думаешь, что заполучишь её за один вечер, то сперва сходи в храм Будды и помолись три дня, может повезет. Она не та, кто переспит с первым встречным. Таких самоуверенных, беспринципных бабников как ты, считающих себя центром мира, она посылала к чертям, не дав даже возможности угостить себя выпивкой. Так что прислушайся к моему совету - помолись Богу. Говорят, он все слышит. — выдыхает в моё лицо дым колечками. Раньше женщины пытались меня соблазнить так, и я соблазнялся, но эта девка была противна мне. Не знаю, может из-за её слов или поведения в целом, но что-то в ней отталкивало. Слова этой Джексоновской подружки глубоко засели в моей голове, пуская корни в отдаленные углы моего мозга, шевеля нервные клетки, которые до этого были в спячке.       Не знаю, сколько времени я пробыл в обществе этой безумной пары. Куда подевалась моя…моя, кто? Жертва? Почему-то мне не хочется считать её своей жертвой. Мне становится трудно думать о ней, как о жертве, особенно, когда она целуется с барменом прямо у меня на глазах. Вот же… святые колени моей матери, дайте мне терпения! Лучше бы она уехала к себе в чертову общагу, а не целовалась с каким-то кретином. Да это же гром среди ясного неба, очень ясного. Я четко предполагал, что она моя и на этом все, никаких левых чуваков, прилипших к её губам. Я же его закопаю сейчас к чертовой матери, выпотрошу из него все и… да как он посмел тронуть мою женщину? Моя женщина? Да, твою мать, моя! Теперь я четко осознаю. Что она не просто жертва, а женщина, хоть и девственница, это исправимо! Моя женщина, и делить её с кем-то я не собираюсь! Они мило шепчутся о том, одна она или нет. Конечно, не одна. Она со мной!       — Нет. Она со мной, — я зло выговариваю свои мысли в лицо этой пиявки, с красивым лицом и высоким ростом. Да. У него большие глаза, густые брови, пухлые губы, в отличие от меня. Но я же херов альфа-самец. Я же независимый, самый охренительный мужчина всего Лос-Анджелеса, считающий себя центром мира, вокруг которого все должно вертеться. Правда, все должно вертеться вокруг меня и моего члена, если на то пошло. Любая сука в этом клубе готова отдать жизнь, чтобы переспать со мной, они готовы драться за право стать одной из моих многочисленных жертв. А она целуется, нежится с каким-то ничтожеством, зарплата которого ровняется лишь цене моего завтрака. Ни хера она не коварная. Не дальновидная. Глупая! Дура! И почему же я цепляюсь за эту дуру? Увожу куда-то. Опять… я опять тащу её куда-то, опять из-за какого-то кретина, в чьи объятия она падает, даже не раздумывая. Не единственный раз. А два раза… она два раза меня променяла на каких-то гиен. Это же оскорбление без скрытого подтекста в мой адрес. Первый раз я мог бы простить. Ладно, простил. Но второй раз я не могу, а третьего не допущу. Так что я уведу её куда подальше. К ней, к себе, в отель или к её родителям, или в общагу её хренову, или на море, да хоть куда, чтобы она была моей и не принадлежала никому, кроме меня.       Я даже сам не понял, но мы оказались на парковке, и я повел её прямо к своей черной Lamborghini Aventador. Я обрел эту красотку в 2011 году, сразу, как только вышла, и с тех самых пор не могу расстаться с ней. Моя любовь навсегда. Да, я изменял этой красотке с Bugatti Veyron, Porsche Carrera, Ferrari и ещё многими другими красотками, но всегда оставался верным только моей «Ламбо». Сегодня моей тачке выпала особая честь — возить девственницу. В салоне этой «Багиры» много чего происходило, много кого побывало, но такой как она - никогда. Я остановился перед моей тачкой и повернулся к девушке, чтобы высказать все. Но меня опередили:       — Ты лишил меня лакомства, волчонок.       Это была защита в виде атаки. То, как она нагло пытается быть круче, чем есть на самом деле, выглядит мило. В свете парковочных фонарей она так прекрасна, красива, к тому же мила, невинна, даже немного смешна, и из-за всего этого вся моя злость, претензии исчезли без следа. Мне просто хочется любоваться ею и просто обнять, поцеловать… просто хочу её взять! Заполучить. Целиком. Полностью. С телом. Душой. Разумом. Из-за неё я превращаюсь в чёртового, мать твою, долбанутого на всю голову собственника.       — Зато я подарю тебе блаженство, — я говорю то, чего никогда не говорил. Никому. Я правда… правда хочу ей подарить это самое блаженство. Хочу познакомить её с новыми ощущениями, чувствами, ритмом, эмоциями, наконец, просто мужчиной - собой. Я много чего хочу, но сейчас я просто обнимаю её, крепко, надежно, чтобы она от меня никуда не сбежала. Не оттолкнула. Просто смотрю ей глаза. Просто слежу за её реакцией, мимикой, эмоцией. Просто делаю то, чего она желает. А она желает меня! Я чувствую это через её прерывистое дыхание, через бешено колотящееся сердце где-то в моей груди, через дергающиеся жилки, дрожащие ресницы, приоткрытые губы и крепко держащиеся за мой пиджак руки. Все её жесты, движения, даже молчание вызывает у меня бушующие эмоции, отбивает мысли, доводит до дрожи, что я даже боюсь. Боюсь прикоснуться и быть отвергнутым. Я медленно, осторожно касаюсь её губ, а она мне отвечает, позволяя мне почувствовать вкус губ цвета свежей малины. С каждым сплетением губ она отпускает себя и доверяет мне, так что я не могу остановиться на этом. Она утопает в моих объятиях, становится податливой, я хочу её прямо сейчас. Хочу раздеть её и поцеловать в ключицу, ласкать плечи, засасывать кожу на шее и опуститься ниже, оставляя буро-красные отметины, чтобы завтра утром она любовалась этими цветочными следами, сделанными мною и улыбалась. Улыбалась, что это я. Именно я у неё первый. Единственный. Что она моя. Хочу, чтобы она была только моей, и все видели это.       — Ты только моя! — сквозь поцелуй выдыхаю ей в губы наш приговор.