Пятьдесят оттенков Бобби или коварная овечка и голодный волк

POV девушка

«Слушай меня внимательно! Я пришел сюда с одной мыслью, что ты будешь моей. А своё я никому не отдам»

      Это был не приказ, не просьба, не сообщение, не уведомление, заявление или ещё что-то в таком роде. Это был приговор! Мой личный приговор! Приговор, от которого не хочется бежать, а хочется принять, склонить голову и ждать в нетерпении, когда же придёт в исполнение.       Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как он прозвучал. Секунда? Две? Три? Минуты? Часы? Дни? Года? О, Господи, спустись на землю. Какие ещё дни и года? Неважно сколько времени прошло. После того, как он приговорил меня к пожизненному его владению мной, мой разум покинул тело и отправился в странствие по Средиземному морю. Я не успела попрощаться с ним как следует. Думаю, это надолго. Я даже не знаю, как можно прощаться с разумом и вообще возможно ли это. Кажется, будто и душа улетела на небеса, потому что сердце остановилась, дыхание замерло, и кровь в жилах застыла. Если бы сейчас меня осмотрел врач скорой помощи, то поставил бы мне диагноз: клиническая смерть. Да-да, я нахожусь в таком состоянии, которое нельзя описать по-другому. Я не осмелюсь возмутиться, противиться, злиться, усмехнуться, отрицать, нападать, в конце концов, закатить истерику или ещё что-то, что я раньше делала с другими мужчинами. Ничего, что выразило бы мой протест против этой несправедливой надменности. Несправедливость? Надменность? Мне всё по душе. У него такая сильная аура, харизма, власть, уверенность, мощь. Все это я почувствовала в его словах, в его глазах, в его… руках. Боже, его руки… он касается меня своими руками, которые уже успели превратиться в мой фетиш. Пока я нахожусь в плену, он своими пальцами проводит по тыльной стороне моей руки и медленно, немножко грубо тянет за подбородок:       — Ты поняла меня?       Вопрос оказался вселенским, важным, очень и очень, но он красуется у меня в голове по-другому: «Тебе понятен приговор?» Понятен, ещё как.       — Да! — принимаю приговор дрожащим, еле слышным, вполне понятным и коротким «Да». Я потом на досуге подумаю, почему согласилась без протеста. А сейчас… сейчас и здесь он не дал мне времени подумать, да я и не нуждаюсь в нём. За меня решила его власть надо мной. Хрен знает, когда и откуда появилась эта власть. Самое главное, я у него в плену и не знаю, что вообще творю.       Получив желаемый ответ, он ласкает мое лицо пальцами, которые начиная с этой ночи, будут сниться мне по ночам и по утрам, да когда угодно. Хотя я сомневаюсь, буду ли я сегодня спать. Определенно нет! Я не должна думать о таком, но, чёрт, как? Как мне не думать… не мечтать об этом, когда пальцы этого поганца гуляют по моим губам, а его лицо всё ближе и ближе, что невозможно сосчитать миллиметры. Голова кружится, в глазах темнеет, сердцебиение учащается, и воздух комом держится в глотке — ни туда, ни оттуда. Мои помутневшие глаза еле замечают алые, приоткрытые губы, от которых исходит горячий пар с запахом сигарет. Я безумно хочу поцеловать эти губы, с каких слетел мой приговор. Я предполагаю, что он поцелует меня, раз я принадлежу ему. Поцелуй? Сама мысль, что он меня поцелует, а потом… потом возьмет меня, сводит с ума. Его пылающее дыхание охватило всё пространство, и я невольно прикрыла глаза, приоткрыла рот в ожидании горячего столкновение с его манящими губами. О невольности я буду настаивать, потому что пытаюсь отчаянно зацепиться за остаточные осколки моего разума. Но найти эти осколки среди бушующей страсти и желания так трудно. Долгих три секунд невыносимого ожидания и:       — Не дождешься! — он горячо выдыхает ещё один, но жестокий по смыслу приговор в мои губы. Хочу обжаловать этот приговор в течение десяти секунд, даже меньше, но не знаю как? Как я могу противиться ему, когда сама завишу от него. Зависимость… когда она появилась? Он что, наркотик? Кстати, я пробовала эту херню. Моё впечатление от него объясняется тем же словом: «херня». У меня сейчас в голове бардак, он только что поиздевался надо мной, а я думаю о каких-то наркотиках и зависимости. Чёртов, хренов Бобби, что ты творишь со мной? Смеешь издеваться надо мной. Никто никогда не отказывал мне в поцелуе, твою мать, обычно этим занимаюсь я. Признаю, когда-то мне отказали в поцелуе, когда я бегала за ассистентом кафедры истории, чтобы получить коды по контрольной за семестр. Эта сучка Эшли донесла ему про меня, и все мои планы закрыть семестр на одни пятерки без какого-либо напряга с грохотом провалились. Ну, хорошо, не будем о моем тёмном студенческом прошлом, и да, я опять ушла от темы. Может это к лучшему, ведь таким образом я ещё не взорвалась, как атомная бомба, сброшенная на Нагасаки в 1945 году 9 августа. Но ещё чуть-чуть и я взорвусь, ведь красный провод уже перерезан, если перерезать ещё и…       — Чем это вы тут заняты? — что за хрень? Моё спасение или же нет? Я смотрю в сторону, откуда был задан вопрос, и вижу Джексона, пытающегося закурить. А за ним появляется моя дорогая Луиза с растрепанными волосами и измазанная в своей же помаде, поправляя низ серебреного цвета мини-платья. — Не думал, что ты так быстро завладеешь ею. В чём же секрет?       — Секрет всем очевиден. Ты же сам знаешь, брат, — этот Бобби поворачивает голову в сторону именинника, предоставляя мне обзор на его линию челюсти. Охренительная линия: острая, выступающая, резкая, о которую можно порезаться и умереть от обильного кровотечения. Впрочем, у меня уже течет кровь, холодная, внутри, где-то в области сердца и ниже. — Она овечка, а я волк, — он произносит каждое слово четко, ясно, доступно всему Лос-Анджелесу, прямо в моё лицо, не отрывая взгляд от моих глаз. Он говорит это просто, чтобы напомнить тем двум озабоченным о существование пищевой цепи или же вбить мне в башку это раз и навсегда? Хочет лишить меня коварности, которой и не было вовсе. Твою же мать, зачем я молчу? Я же Даяна! Да, это имя и больше ничего. Ну что с того, что у меня есть имя? И вообще, я тоже человек, и у меня есть язык, рот, чтобы высказаться. Но без потерянного разума и силы воли я не могу ничего поделать. Я сильная и дерзкая, коварная (?), ну, ладно, не коварная, зато с характером, мужественная. Могу постоять за себя. Не позволю никому унижать меня, обзывая овцой. Заладили сукины дети: овечка да овечка. Я сейчас покажу вам, мать вашу, овечку.       …       У меня мастерски получается материться мысленно и отправлять в нокаут всех ненавистных мне сучек. Но озвучить свои мысли я не могу. Никак! Теперь я самая настоящая глупая овечка, раз даже не могу оттолкнуть эту гору по имени Бобби, нависшую надо мной уже минут как десять или больше, не меняя положения. Как он может держать меня в своих не объятиях, заблокировав все пути для бегства?       — Ну-ну, мы тут решили с моей Луизочкой покататься на яхте. Вы с нами? — Джексон выдыхает большую порцию дыма от сигарет с неким загадочным наслаждением в глазах. Он что-то планирует? Режим «Шерлок» автоматически включился. Точно! Он притащил этого волка, чтобы накормить его мною. Почему? Может они подпольная стая волков, охотящихся на девственниц? Этот самый волк заявил мне, что пришел за мной, получается… быть не может. Луиза, так ты меня притащила сюда не просто так. Правильно, в настоящий момент она стоит и молчит, ни слова проронила. Сучка, я убью тебя, как только приедем в общежитие. А пока я должна спастись, хоть как-нибудь. Не на ту напали, меня не с улицы подобрали. Думают, что я с лёгкостью пересплю с каким-то самоуверенным наглецом только из-за того, что он охренителен, во всех смыслах этого слова. Ошибаются! Даже если я овечка — я непростая. Уфф, слава всем святым, мой разум возвращается с кругосветного путешествия.       — Нет. Спасибо. Овечка должна вернуться домой и заснуть… — сознание включилась в режим самосохранения, и теперь я с лёгкостью управляюсь со своим языком, а ведь секунд 15 назад он у меня был парализован, — Одна! — я тоже ясно, четко и доступно всему Лос-Анджелесу произнесла каждое слово в лицо волка, с гордо поднятой головой, но глубоко спрятанным страхом в маленьком углу моего бешено бьющегося сердца. Мысленно аплодирую себе за столь огромную смелость. Бобби лишь ухмыляется мне в лицо, будто моё слово лишь писк долго умирающей ламы. Ну, по правде говоря, я умираю, умираю от желания быть съеденной этим волком. Но…       — Тогда позволь хищнику сопроводить свою жертву в целости и сохранности до её постели, — он не умеет сдаваться, видимо. Блеск в его глазах становится всё ярче, а подозрительная ухмылка всё шире.       — Хорошо. Будет хорошо, если его величество хищник освободит свою хватку и выпустит жертву на волю, — я взглядом показываю ему на его же руки, заблокировавшие меня со всех сторон.       — Ты решила играть со мной?       — Игры — моё хобби. А мужчины — мои игрушки. Я не против позабавиться с вами, Ваше Величество, — во мне говорит уверенность, взявшаяся от его наигранной ухмылки, дрожащих губ и потускневших глаз. Его уверенность в себе пошатнулась. Зато теперь я уверена в себе как никогда. Да, я буду убеждать себя в своей уверенности.       — Овечка огрызается. Какая прелесть. Продолжайте, мне так интересен ваш напряженный диалог, — Джексон подходит к нам поближе, медленно вытаскивая ещё одну сигарету, — Ты не так проста, — благодаря ему Бобби отступает, освобождая меня в молчании. Молчание… сейчас каждая секунда имеет огромную ценность, потому что я чувствую, замечаю, запоминаю всё, каждую мелочь. Поэтому его молчание пугает меня. В такие моменты я теряю ту самую уверенность, потому что безумно колотящее сердце ноет не понятно от чего. — На, покури, это тебе нужнее, — Джексон протягивает ту самую проклятую сигарету Бобби и зажигает огонь, после чего тот нервно закуривает, заполняя лёгкие хернёй.       — Джексон, спасибо за прекрасный вечер. Я приятно повеселилась, — я довольно артистично улыбаюсь имениннику, будто минуту назад не я тут предлагала им поиграть. — Ну, я…       — Оу, ты уже уходишь. Какая жалость. Может, всё-таки останешься, — этот парень Луизы прервал меня, так ещё и касается своими руками моей руки, что выводит меня.       — Прежде чем трогать кого-то убедитесь, что ваши руки чисты. Подозреваю, вы не смыли с себя результаты животного спаривания в кабинке №6 в мужском туалете, — мне начихать, что подумает этот Джексон, обидится или посмеется, мне лишь бы было гигиенично, и надо же вывалить всё накипевшее за весь вечер.       — Вот это наша Даяна. Дорогая, будь осторожна, — Луиза всё-таки заговорила, а то я думала, что её парализовала от морского слизняка Джексона. Она посылает мне воздушный поцелуй и слабо машет, с блаженной улыбкой на лице. С ней всё понятно, она в экстазе! А её парень в ступоре от моего безобидного наезда.       Оставив этих троих в гробовом молчании, я быстренько ухожу с этого проклятого балкона внутрь клуба. Сейчас мне надо выпить что-то холодное, обязательно алкогольное и желательно со льдом. В горле пересохло, жар бьет в голову, и ноги подкашиваются. Клуб превратился в сауну, духота и эти громкие биты беспощадно ударяют по моим барабанным перепонкам. Я спешно подхожу к барной стойке, слава греческим Богам, высокий брюнет с кошачьими глазами и пухлыми губками быстро наливает мне ром со льдом, разбавленный в коле, и передаёт вместе с бокалом холодной воды, даже не спросив, что я буду пить.       — За счет заведения, — парень одновременно подмигивает и очаровательно улыбается, растопив моё сердце, после наклоняется ко мне и… целует, — Что ты тут делаешь?       — А ты? — зачем отвечать на глупые вопросы, когда ответ очевиден. Я улыбаюсь через поцелуй, а в глазах уже горят огоньки. Чувствую, вечер закончится приятным концом. Уж больно знакомые, сладкие губы этого бармена тянут меня в мир блаженства, что я хочу перепрыгнуть через барную стойку и завалить его на пол, а после… после вы сами догадываетесь. Но это всего лишь жалкое желание.       — Ты здесь одна?       — Нет. Она со мной, — хрипло-рычащий голос угрожающе проносится через моё плечо и врезается в лицо моего бывшего парня Мэтта. Мэтт, он же однокурсник Луизы с которым я познакомилась во время летних каникул на вечеринке старшекурсников, на какую как обычно потащила меня вышеупомянутая особа. Мы встречались около месяца, а потом расстались из-за моего повышенного инстинкта самосохранения. Временами пересекались благодаря общей знакомой и сообществу «Надежда дикой природы». Наши с Мэтью отношения на уровне «больше чем дружба» не доходя до постели, свободные, приемлемые обеим сторонам, позволяли нам творить, что душе захочется, поэтому и обязанностей, и объяснений не требовалось, как и сейчас. Поэтому Мэтт даже не удивился, не разозлился, когда этот хищник зарычал.       — Потом увидимся. Приятного вечера, — мой бывший бросил безнадежный взгляд на меня и пошел обслуживать двух блондинок, сидящих справа в трёх метрах от нас. Пока я провожала Мэтью взглядом, меня снова потащили куда-то. В этот раз я не сопротивляюсь и не отбиваюсь. Зачем? Потому что мне нравится бесцеремонность этого мужчины. Мужчина? Обычно, таких как он — молодых, зовут парнями, но я считаю его мужчиной, так мне подсказывает моя пятая точка. Только мужчина может позволить себе такое, только настоящий мужчина может мною править. Он, наверно, опять злится на меня. Я чувствую это по его широкой спине, к которой хочется прижаться, уткнуться носом меж лопаток, вдыхая глубоко, огромными порциями его же запах. Он злится, потому что я довожу его до этого. Первый раз я вешалась на шею Майка, а теперь на его же глазах поцеловалась с Мэтью. Интересно, почему имена моих бывших начинаются на «М»? Это случайность? Даже то, что эти двое оказались сегодня именно здесь, в этом клубе, странно.       Меня вывели на улицу. Как приятно. Свежий воздух и тишина, конечно, нельзя игнорировать звук колес проезжающих машин, но это лучше, чем мозговыносящая клубная музыка. Мы всё ещё продолжаем идти между выстроенными в ряд машинами. Да, мы на парковке. Значит, идем к его машине. Он же сказал, что отвезет меня в общежитие (?). Неужели я и вправду верю, что он отвезет меня домой, а не к себе. Да! Должно же быть в нём хоть что-то человеческое. Убеждение-убеждение. Я должна повысить свой инстинкт самосохранение, а то отдамся ему, и больше не видать мне его лицо. После одной ночи он явно меня выкинет, как говорит моя бабушка: «Поматросил и бросил». Поэтому я должна держаться до конца, до победного конца. Я должна заставить его добиваться меня, а не просто взять бесплатно. Но как? Опять вопросы из мира без ответов. Ну, пока буду играть недотрогу. Кроме этого ничего в голову не приходит. Мы остановились около крутой тачки. На этом всё, потому что я та, кто не шарит в автомобилях. Он поворачивается ко мне и дает мне возможность оценить его лицо в свете фонарей. Как же я хочу, чтобы время остановилась для того, чтоб я могла рассмотреть его как можно больше и дольше. Он опять молчит. Молчание — основа его охоты. А моя? Я же сейчас жертва, значит должна защищаться. Но как? Как можно защититься от него? Убежать? Нет! Поддаться? Тоже нет. Тогда… нападение? Да!       — Ты лишил меня лакомства, волчонок, — бокал рома придал мне больше наглости и уверенности, что я осмелилась занизить статус зверя стоящего передо мной, но только для того, чтоб спровоцировать его на большее. Я мысленно готовила целые речи, но почему-то именно эти слова слетели с моих проклятых губ. Несмотря на заниженный мною статус он всё ещё оставался зверем, и это факт. Отрицай, убегай, скрывайся — всё равно он волк, который жаждет свою жертву, которая, кстати, тоже хочет его всем телом и душой, каждой клеточкой, до мозга костей. Я должна признать, как мне всё это нравится. Внутри я ликую от счастья, что он не ушел с какой-то девицей, а остался, пришел за мной и настаивает на своем. Блин, теперь я хочу продолжения. Хочу знать, что он собирается со мной делать. Дальше… Что будет дальше?       — Зато я подарю тебе блаженство, — он улыбается слишком красиво, незаконно для меня, заключает меня в крепкие объятия и смотрит в глаза неотрывно. Его взгляд наполняется невиданной раньше мне страстью. Эта страсть манит меня и я готова стать его жертвой. Но лишняя мысль в голове, что ещё рано сдаваться, заставляет моё тело отстраниться от него. В ответ на мои действия он лишь прижал меня к себе сильно, до боли во всём теле. Его взгляд пьянеющий, с оттенками нежности, а запах… его запах прекрасный, как и он сам, схож с запахом весенних волн. Он сводит меня с ума. Дышит прерывисто, тяжело, сладко и горячо. Он сейчас слишком близко, чтобы думать о самосохранении, о чести и вообще о чём-либо, его губы слишком манящие, влажные. Я жажду, жажду его поцеловать. В надежде, что во второй раз меня не отвергнут, я медленно опускаю ресницы, и его губы накрывают мои. Я чувствую их всей своей натурой. Они у него вкусные, сочные, идеальные, незаменимые… его губы и только его. Моё тело обмякло, и он, перестав чувствовать напряжение, ослабил свою мёртвую хватку, а его руки стали медленно, нежно поглаживать мою спину. Наше с ним дыхание слилось в одно, а губы уже не хотели отпускать. Я обвила руками его шею, запустила пальцы в гущу угольно-чёрных волос, притягивая его ещё ближе, до невозможности. Наконец-то, приговор приходит в исполнение, и я получаю долгожданное наказание.       Не хочу отрываться от него, не хочу думать. Хочу… я просто хочу его, и наплевать мне на самосохранение, на девственность, которую я хранила для него. Может я далеко захожу из-за одного поцелуя, но и на жизнь мне наплевать, потому что я прожила её для него…       Меня сейчас волнует только он, его бешено колотящееся сердце в моей душе, а моё, я надеюсь, будет биться в его душе… потом… я надеюсь…