Пятьдесят оттенков Бобби или коварная овечка и голодный волк

POV девушка       — Поедем ко мне? — через поцелуй он шепнул в мои губы ещё один, решающий мою дальнейшую судьбу, вопрос. Я не знаю, как это у него получается — задавать такие конкретные вопросы без лишних слов. Просто не могу понять, как у него получается все контролировать. Обычно звери не спрашивают своих жертв, хотят ли они быть съеденными или нет. Они спрашивают о том, как хотят умереть их жертвы. Но, если вернуться в реальность, мы оба - люди, поэтому мне стоило бы прекращать думать о бабушкиных сказках про волка и овечку. Я должна отметить, что этот мужчина очень умен и хитер, в отличие от других, которых я знала. Он этим вопросом дает мне возможность самой решить: быть съеденной или нет. Лучше бы он решил за меня, чтобы потом я могла бы его упрекнуть хоть в чем-то. Если на то пошло, обязать его, не знаю, приковать себе, чтобы не потерять. Это все жалкая мечта двадцатилетней девственницы, встретившей слишком охренительного для своей психики мужчину и посчитавшей его своей судьбой. В конечном итоге я тоже девушка: Наивная! Глупая! Слабая! Любая представительница слабого пола может быть сильной и даже чересчур, в некоторых случаях, рядом с некоторыми людьми, даже рядом с мужчиной, но как только женщина встречает настоящего мужчину, того самого, она внезапно ослабевает, теряет уверенность и превращается в наивную дуру. Потому что любит, верит, отдается. Вот и меня суровая реальность постигла. Я бы сказала, «Луизина кара» настигла: «Солнышко, придет день, и ты влюбишься. Тогда ты захочешь отдаться этому мужчине каждой клеточкой своего тела. Все твое нутро будет желать этого мужчину настолько, что остановить тебя будет невозможно. Это сила любви, надеюсь, ты скоро ощутишь её на себе. А пока наслаждайся свободой, а то появится тот, кто заманит тебя в свои сети». В тот день Луиза, проговаривая эти слова, наложила на лицо не только маску, но и проклятье на меня. О, Господи, да, я помню о твоем присутствии! Я уже… уже думаю, нет чувствую, что влюбилась в этого Бобби. Одно его несколько часовое присутствие в моей жизни радует меня больше, чем изобилие всего дорогущего на мне. Мне даже кажется, что все мои двадцать лет были потрачены впустую без него. Хотя нет. Как это впустую? Я же нетронутый алмаз! Бриллиант! Жемчуг! Что угодно! Только драгоценное, дороже всего! Молодец! Я так и должна мыслить! В этой ситуации, когда я уже нахожусь в его машине и без каких-либо пререкании еду к нему. В этом уже, как мне кажется, мертвом, длиною в полжизни молчании я могу думать только о том, что происходит со мной сейчас и что произойдет через час или раньше. Сейчас мне смешно от того, что я и правда задумалась над его вопросом. Задумалась над тем, стоит мне согласиться или нет, а ведь на самом деле мой волк не нуждался в ответе. Он просто задал этот вопрос из приличия? Или хотел играться? Опять! Я даже не ответила ему «Да!», он просто посадил меня в машину и увез. К себе! Будь я мужчиной, тоже так бы и сделала. Нечего ждать, когда девушка сопоставит «за и против», «плюсы и минусы», «да или нет» и в конце скажет: «Давай в следующий раз. Я устала!».       Я не знаю, сколько мы уже едем, потому что была занята мыслями о нем. Он до сих пор не проронил ни слова, только изредка обращает на меня внимание. Спасибо ему, что он такой немногословный, потому что мне не хватает тишины, чтобы проветрить свои мозги. Но его присутствие не дает мне возможности даже вздохнуть полной грудью. И эта скорость, на которой он мчится, нешуточная. Можно понять, как он любит скорость. В нем превышен дух соперничества! Я это поняла, когда он победно ухмыльнулся, оставив на хвосте кого-то, кто не уступал ему дорогу, катаясь то туда, то сюда. Преодолев богатеньких детишек, он почти в прямом смысле летит над трассой, потому что я сомневаюсь, что мы находимся на земле, а не над землей. Это опасно, но меня это не волнует. Гораздо опаснее Бобби, и он меня волнует. Даже очень! И мне снова плохо, но одновременно и хорошо. Я чувствую, как давление утраивается, салон сужается до невозможного, и сердце стучит быстро, шумно. Чтобы успокоит все жизненно важные физиологические процессы моего организма, яро доказывающие, что я человек из плоти и крови, я прикрываю глаза и начинаю медленно вдыхать и выдыхать, как нас учили на курсах психологии.       После того, как он припарковал машину, я не стала ждать того, что он как в романтических фильмах откроет мне дверь салона, подаст руку и может даже склонит голову. Ага, дождешься от него. Я это поняла, когда он не стал помогать мне пристегнуть ремень безопасности. И почему-то это мне понравилось. Он определенно мой тип. Мужчина, который не подлизывается! Не нянчится! Зато молча берет за руку и ведет куда-то в неизвестность, а ты просто доверяешься. Неизвестностью оказался лифт. Бобби крепко сжимал мою ладонь своей и не отпускал, даже когда лифт тронулся. И тут опять давление скачет, сердце бушует, воздуха не хватает, потому что опять… опять сужается. В этот раз лифт. Конечно, это мне кажется. Он молчит, ничего не говорит и не предпринимает. Я смотрела «Пятьдесят оттенков серого» и уже смутно, но все же помню, что там бедную Анастейшу чуть ли не лишили девственности в лифте. Не дай Бог, чтобы такое случилось со мной. Все же гигиена и вообще мое самоуважение превыше всего. А вот самосохранение сломалась. Разбилась на маленькие осколочки и разлетелась по всем улицам Лос-Анджелеса. Почему? Почему я села в его машину? Почему я в этом чертовом лифте поднимаюсь вместе с ним в его же квартиру? Почему я ещё крепче сжимаю его ладони, прижимаюсь к нему сильнее, хотя он является источником опасности. И почему он сжимает мою ладонь втрое сильнее, чем я, и успокаивающе гладит мои пальцы? Не знаю, мне кажется или это на самом деле, но лифт поднимается медленно, и от этого мне становится тяжелее. Думаю, мое волнение заполнило все пространство и даже передалось ему, потому что в какой-то момент он начал сжимать мои пальцы до боли, так что мне пришлось его успокоить, хотя сама нуждаюсь в этом. Он слегка ухмыльнулся и глубоко выдохнул:       — Почему ты так волнуешься? Не надо!       Чёрт знает, кому он это сказал: мне или себе. Если мне, то ему легче сказать. Я ведь не против, но как тут не волноваться, если через минут пять или меньше, или больше, я могу лишиться девственности, и жизнь моя перестанет быть прежней.       Пока я искала упоение где-то в углу лифта, в потолке, в ряде номеров, ну и конечно, где-то в уголке своего подсознания, двери лифта открылись и меня вывели, потом 1, 2, 3… 6 шагов, и вот мы уже в его владениях, и пути назад нет. Как только я неуверенно сняла свои прекрасные туфли, хозяин логова в прямом смысле слова накинулся на меня, и тут я поняла, что мне не хватает тех двенадцати сантиметров, чтобы не стоять на цыпочках. Ну хорошо, не вешаться ему на шею. Да, когда целуешься, причем страстно надо целоваться, до агонии, но не до потери сознания. Мне осталось очень мало, чтобы не потерять это самое сознание. Но овечья жадность берет надо мной верх, и я сама тянусь к нему за очередным поцелуем, чтобы вновь и вновь доходить до агонии, до потери сознания, пульса и может ещё чего, и даже переходить, и сдохнуть на пару часиков. Я не могу определить, меня несут или я сама иду, потому что не дают мне разобраться хоть в чем-то. Могу только сказать, что я плетусь куда-то в его объятиях. Вот меня опять припечатали на какую-то твердую поверхность, думаю, это была дверь, потому что когда меня оторвали от этой поверхности, что-то с грохотом ударилось, не знаю во что. Не видела я. Потом меня пытались раздеть, но безрезультатно. Пока хищные руки блуждали по моей спине в поисках молнии, я смогла краем глаз увидеть огромную кровать. Мы, как я догадывалась, в его спальни – пристанище, где меня лишат самого ценного. Кажется, ему надоело искать молнию, которая находится на левом боку, а не на спине, или может это его стиль раздевания женщины, но мне порвали платье. Его звериные инстинкты слишком превышены, если он, не имея длинных когтей и зубов, может разорвать дорогое платье от Versace. Мое бедное платье и бедный дизайнер, это, наверное, так оскорбительно для него. Если бы он узнал об участи своего шедеврального творения, наверно, содрал бы шкуру с волка и сшил шубу. Оставим в покое спокойный сон без кошмаров творческого человека и вернемся к нам. Пока я с неким ужасом думала о том, что он сделает со мной в постели, он перестал меня целовать. Обнимать. Зажимать. Он обрывает все телесные контакты и отходит на пару шагов назад. Я не понимаю, что не так. Что именно пошло не так, почему он вот так вот лишает меня себя? Я что-то сделала? Когда? Как? Что, твою мать, я натворила, что он смотрит на меня так презрительно, извини меня, моя гордость, как на шлюху? Я этот взгляд по-другому не могу описать. Не могу оправдать. Не могу… я недопонимаю, зачем он на меня так смотрит. Этот момент самый паршивый за всю мою жизнь. От его взгляда сердце обрывается, воздух в легких собирается в один большой комок и застревает где-то на уровне глотки. От его взгляда все внутри переворачивается и каким-то чудным, весьма непонятным образом обрушиваются на меня лавиной, и чувства, мысли, эмоции смешиваются в одну кашу и застревают на глазах слезами. Да, слезами, чёрт побери. Мне почему-то хочется плакать, но я не плачу. Открою рот, вот тогда заплачу. Хочется прижаться к его груди, но не могу. Потому что кое-кто все ещё держится от меня подальше и не подпускает к себе невидимой аурой, которая, кстати, давит на меня со всех сторон. Мне хочется раствориться в воздухе, слиться со стеной, к которой я так отчаянно прижимаюсь, будто могу залезть внутрь и исчезнуть. Закопать себя там, но думаю, ещё рано отказываться от жизни, потому что взгляд хищника смягчается, отчего меня начинает отпускать.       — Иди в душ! Смой с себя слюни тех гиен! Я сейчас приду.       Он открывает дверь, которая, скорее всего, ведёт в ванную. Больше не смотрит на меня, будто бы и наказывая, и обижаясь. Противиться ему я не собираюсь. Поэтому смиренно захожу за ту дверь, где оказалась просторная ванная комната. Даже в моем родительском доме нет такой ванной. Но сейчас мне не до прелести этой комнаты, мне надо бы переварить только что произошедшее. Чтобы сделать это, мне как раз не помешает струи холодной воды. Я быстро избавляюсь от уже бесполезного мне платья от уважаемого Versace, следом и от всего, что осталось на моем теле: нижнее белье, моё колечко, которое мне подарил папа на день рождение в прошлом году, колье с серьгами, подаренные им же в честь окончание школы. Не буду скрывать, что мне пришлось возиться с налаживанием нужной мне температуры воды. Но через минуту трепыхания, я все же сумела насладиться тёплыми струями воды, омывающими каждый участок моего тела. Вот мой мозг очищается от всего ненужного хлама и готов соображать в нужном мне направлении. Сначала страстный поцелуй, в котором он дал мне понять, что готов меня целиком проглотить, если это возможно. Потом этот презренный, твою мать, чтоб я больше этого не видела, никогда, взгляд. Но к счастью, я уже знаю причину такого поведения с его стороны. Он не смог забыть тех моих якобы бывших. Хм, с одной стороны, это почему-то радует меня. Почему? Потому что меня кто-то ревнует. Потому что кто-то, кажется, жуткий собственник. Ну что я могу поделать, если даже такой хищник не может устоять передо мной и рычит из-за наличия в моей жизни немалого количество гиен? Сейчас думая о Серенгети, я почему-то вспомнила законы животного мира. С тех пор, как Луиза сказала: «Когда я хочу узнать, чем занимается мой бывший, я включаю канал Animal Planet и смотрю на баранов. Вот он жив, здоров, травку жует» - я часто стала смотреть этот канал и узнала, что животные метят свою территорию, чтобы другие не совались в их владения, так сказать не посягали на их собственность. В нашем случае я – собственность, и то, что какие-то там гиены чмокали (метили) волчью овечку ему не понравилось. Если не хочет делить меня ни с кем, пусть прячет меня. Хотя, это ему не надобно. Я уже прикована к нему.       Закончив с водными процедурами, я задумалась: мне окутаться в полотенце или все же надеть халат? По-любому через минуту я окажусь голой. Если надену халат, то он его с легкостью сорвет, если учесть страшную участь моего платье. Ну, а если укутаться в полотенце, он и его сорвет, но зато я буду выглядеть сексуальнее, возбуждающе. Так что выбираем полотенчико! Когда я закончила с укутыванием, неожиданно двери открылись, и появился он, чем опешил меня. Он чуток опоздал, а ведь намекал, что присоединится ко мне. Только вот я уже закончила и глазеть, как он будет омываться, я не собираюсь. Это слишком для моего беспомощного разума. Слава Богу, что все мои прелести были скрыты от его глаз. Мне было бы неловко. Внезапно мне захотелось немного поиграть с ним. Я пальцами игриво прошлась по верхним краям полотенца, не отрывая от моего мужчины взгляда тоже шаловливого, и после демонстративно убрала волосы в одну сторону, и отвернулась, предоставляя ему виды на мои оголенные плечи. Я ожидала руки на своей талии, поцелуй в шею, в плечо, да хоть где угодно. Ему все позволено! Но точно не этого:       — Я уезжаю!       Что? Я тут его соблазняю своими прелестями, а он собирает чемоданы. Если он уезжает, то и, следовательно, я тоже должна уйти. Глубокой ночью, с мокрыми волосами, в порванном платье и на двенадцатисантиметровом каблуке я должна идти домой?! Меня же полиция заберет в участок заполнять протокол об очередной шлюхе. В таком виде мне только туда! Я выхожу из ванной и вижу, как он собирает чемодан.       — Как это уезжаешь? Куда? А как же я?       Ну да, вполне ожидаемые вопросы. Будет хорошо, если он ответит на последний вопрос прежде, чем на остальные, потому что мне важнее моя судьба.       — В Нью-Йорк. Мне надо ехать срочно. Это по работе и…       Он заканчивает с чемоданом, потом исчезает где-то в коридоре, оставляя меня в луже охиревания. Мне уже и не хочется его дальше слушать. Видеть. Не хочу его знать! Задолбал! Пусть подохнет там в Нью-Йорке или же гниет на работе до старости лет без меня. Осточертел! Боже, какое разочарование. Доверить кому-то чуть ли не всю свою судьбу, без каких-либо протестов выполнять все его желания и в конце остаться ни с чем. Не этого я хотела. Попробуй теперь после этого связаться с мужчинами. Мне либо в монахини, либо в лесби податься с такими удачами. Бесит! Все бесит! Никогда я не была такой беспомощной. И что же мне теперь делать?       — Я вернусь послезавтра. Обещаю!       Он обнимает меня, будто бы прося прощения, но этого мне мало. Я тут вообще-то морально готовилась к первой ночи. И сейчас я чувствую себя так, будто меня провели. Слово «будто» тут лишнее. Меня провели. Обманули. Разыграли. Разочаровали. Все худшее, что могло произойти, уже произошло и мне плевать, когда он вернется. К тому времени я могу сходить минимум на шесть свидании, познакомится с 25 парнями и даже лишится девственности.       — Твое возвращение меня не волнует. Можешь оставаться там сколько хочешь. И ещё дай мне одежду и закажи такси. Пусть это будет компенсацией за порванное платье от Versace.       Я отталкиваю его от себя с невозмутимым лицом, демонстрируя весь свой пофигизм. Но это у меня получается хреново, потому что, блядь, мне на самом деле не пофиг и меня очень волнуют наши дальнейшие отношения. Меня даже волнует то, правда ли он едет туда по работе или по личным делам. Меня интересует все, что касается его. Но строить тут из себя плаксивую девицу, просящую его не уезжать, не оставлять, я не буду. Моя гордость не позволяет.       — Обиделась? Не надо обижаться! И одежды, а тем более такси, точно не надо. Просто жди меня тут и никуда не уходи! Я вернусь послезавтра вечером.       Он тянет меня к себе, обнимая крепче, и оставляет дорожку из поцелуев по шее и вдоль плеч. С каждым извиняющимся поцелуем обида уходит, но все же мне не хочется его отпускать. Я прижимаюсь к нему сильнее, втягивая в легкие его запах, без которого мне придется дышать два дня. Мне будет тяжело прожить в ожидании эти проклятые дни и не утопиться в ванной. Он целует меня просто. Нежно. Гладит мое лицо так задумчиво, будто бы изучая, и я замечаю изменения в его взгляде. Его взгляд заставляет екать моё сердце, переворачивает все внутри и обрушивается на меня с тяжестью. Я чувствую как ему тяжело, и мне тоже. Радует только одно: тяжесть приятная. От неё бабочки порхают в животе и где-то в груди неспокойно. Мне незнакомо это наваждение. Но я готова принять его.