Добро пожаловать в любовь.

      Я наматываю по двору уже который круг. В ушах Стиви Уандер, в голове — муть полная. На лавочке сидит Никита. Сам не бегает: здоровье слабое. Вроде как не участвует, но задаёт фон, поддерживает морально…       Последний месяц только так мы и переживаем всё. Вроде как и вместе, но по одному.       И тем не менее, каждый из нас знает, что у другого на душе. Ну… может представить, по крайней мере.       Влад мне о своих предполагаемых отношениях с Артёмом ничего не говорил, поэтому я и не хочу верить в домыслы Никиты о том, что между ними что-то есть. Рамм, как прежде, приглашает меня к себе домой, доверяет мне если уж не все свои секреты, то, по крайней мере, именно те, которые хочет открыть. Я безумно рад, что, несмотря на всю ту хрень, что происходит в группе, я до сих пор считаюсь его другом.       И всё же кое-что в его отношении ко мне изменилось.       Он перестал меня обнимать, хлопать по плечу, реже улыбается мне. Ему даже стало вообще как-то неловко слишком часто меня касаться. Не знаю, почему. Но не буду, как Киоссе, делать поспешные выводы.       Никита же в последнее время кажется слишком равнодушным ко всему происходящему. Что и беспокоит. Когда ты — динамит ходячий, и эмоции внутри тебя постоянно взрываются, не опасно ли держать всё это в себе?       Я стараюсь чаще обнимать его, проводить с ним время. Если пустить всё на самотёк, он может и впрямь стать озлобленным, печальным или равнодушным. В таком состоянии нельзя оставлять людей.             Но Никита никого к себе не подпускает. На мои откровения отвечает абсолютным молчанием. Всё ещё надеется всё решить сам. В одиночку.

***

      Тринадцатого апреля я решил дать Кисе возможность побыть с родными людьми. Мой уход из квартиры был как-то подозрительно похож на бегство. Но даже сбегал я не один: Владислав тоже постарался удалиться побыстрее. — Передавай привет Нурику, — помахал мне рукой Влад уже около подъезда. — Да не собирался я идти к нему. — Значит, планов у тебя нет? — И не предвиделось, — усмехнулся я. — Так давай хоть погуляем вместе! А то из-за этих, — Рамчик стрельнул глазами в сторону наших окон, — мы и так с тобой редко видимся.       Не сговариваясь, мы оба побрели к парку, обсуждая Артёма и Никиту: — Я вообще не знаю, что произошло между ними. Конечно, они всегда грызлись. Но сейчас цепляются по всякой мелочи друг к другу. — Им просто нужно сесть и поговорить, — сквозь зевок произнёс я: ещё не проснулся. — Ох, не думаю. Кажется мне, здесь проблема поглубже. «Сесть и поговорить» тут не покатит. Чем займёмся? — Я в армии стрелял неплохо, — кивнул я в сторону тира. — Вау, ты стрелял в армии! Я-то думал, голосом убивал всех, — пытался пошутить Рамм, — Ну, пошли.       Вот только под внимательным взглядом карих глаз прицелиться мне так и не удавалось. Плечи ходили ходуном, а пули не попадали в мишень. — Похоже, всё-таки голосом, — окончательно добил меня Влад. Мне, вообще-то, было и так неловко. — Толик и Влад! — воскликнула тёмненькая девушка в синем платье. Я уже хотел сбежать, но эта девчонка с самого начала была какой-то странной: даже автографа не попросила. Вместо этого подарила игрушечного зайца Владу, чем вызвала его мимолётную улыбку. Вскоре, правда, игрушка перекочевала в руки ко мне как награда за «Стрельбу голосом». — Ха-ха. Очень остроумно, Влад.       Затем Владислав предложил мне покататься на роликах. В том-то и проблема, что на коньки я тоже довольно давно не вставал! И, судя по количеству, падений не встану. Хотя… ради улыбающегося Влада, когда он протягивал мне руку, поднимая с земли… я готов подумать.       Домой я вернулся поздно вечером, впрочем, Никита — ещё позже. Он одарил меня такой счастливой улыбкой, что я даже не спросил его ни о чём. Только понадеялся, что это — знак нашего счастливого будущего.

***

      Все мои надежды посыпались прахом на следующий же день. — ПИНДЮРА! ТРАХАЕТСЯ! С ВЛАДОМ ТВОИМ!!!       Я не знаю, что он имел в виду. Но врать мне, я уверен, он не стал бы. И для шутки это слишком жестоко.       А когда я увидел, что творилось с Никитой эти три дня, убедился: он серьёзно. Парень был не в себе, я сказал бы даже, очень. Эмоции пугающе быстро сменялись внутри него. — Я не больной, Толик. Я не больной,.. — шептал он мне на второй день своего добровольного заточения. Я успокаивал его. Он ведь действительно не больной. Ему просто больно.       А я даже не знаю, что послужило толчком этому.       Никита заперся в комнате, никого, кроме матери, слышать не хотел, но, могу поспорить, даже ей он не сказал всей правды. Если вообще что-то сказал. Иногда ржал, иногда тихонько рыдал, вообще не ел. Будь здесь Влад, он бы сказал, что Киоссе — истеричка. И не слишком бы был далёк от истины.       Никита Киоссе был просто в шоке. — Влад говорил мне, что истинно любящие люди созданы друг для друга, — бормотал он во время нашего первого разговора после того, как он наконец-то впустил меня, — Я в это не верю: слишком уж красивая эта сказка. Но я всегда думал, что настоящую любовь можно встретить, только имея за спиной громадный опыт влюблённостей, зато пронести именно её до конца жизни.       Вот оно что. Действительно. Уже с тринадцати лет Никита жил вдали от родных, как взрослый, думал, как взрослый, боролся, как взрослый. Из-за этого все мы: и я, и Влад, и Пиндюра как-то позабыли о том, что ему, вообще-то, только недавно семнадцать исполнилось. И он ещё совсем ребёнок, и, следовательно, идеалист. И верит в любовь: единственную и на всю жизнь. И когда твои идеалы сталкиваются с жестокой, уродливой реальностью — это всегда травма.       Когда с удивлением понимаешь, что этот мир резко перестал быть твоим, да и, в сущности, никогда таковым не был — это и есть боль, это и есть взросление.       Рано или поздно он должен был пройти через это.       Все помнят Никиту весёлым, бурным, сердитым. Это, наверно, первый раз, когда я вижу его заплаканным. Вот, значит, как этого добиться: всего-то нанести фататальный удар по его монументальному эго и напрочь лишить надежды.       Но он воспрянет, я в этом не сомневаюсь. Не в его характере пролежать бревном всю оставшуюся жизнь.       Я был очень рад, когда пятнадцатого апреля он, наконец-то, открыл дверь в гостиную. Но вошёл я туда не сразу: было как-то страшно заходить в его комнату, не менее страшно — залезать в его голову. Мысли там явно роились самые пугающие.       Киоссе стоял в бордовой толстовке перед зеркалом и так внимательно разглядывал своё отражение, как будто заметил в нём что-то новое. — Артём зимой купил, — пояснил он, потеребив капюшон кофты, — Интересно, если бы он увидел, что я ношу её, был бы он доволен?       Потом тускло улыбнулся и стянул предмет одежды через голову. — Херню взболтнул, — решил он.       Хотя бы уже разговаривает. Но от еды отказывается. У меня даже мысль возникала, что он таким изощрённым образом решил с собой покончить. Но я старался гнать их от себя. Хотя, он мне все нервы истрепал. — Спасибо, «Мам», — как-то издевательски звучало в ответ на мою заботу.       Хотя, за всё это я Киоссе должен быть благодарен. Потому что все эти три дня я почти не сидел на месте: бесконечно готовил ему что-то перекусить, отвечал на звонки, разговаривал с ним, а домашнее хозяйство так и полностью легло на мои плечи, так что грустить и впадать в депрессию мне было почти некогда. Разве что ночью. Только тогда я понимал, что стал слаб и остался наедине с собой. И пугался: Никита в таком состоянии уже день, два, три. Без перерыва. Страдает за двоих.       В одиночку.       А также я думал о том, какие мои одногруппники ещё дети. Никита — в силу возраста и особенностей характера, Влад, да даже Артём! И я среди них единственный взрослый. «Мамочка»!       Как Мамка бегаю за Ником и Владом, постоянно интересуясь, поели ли, здоровы ли, не холодно ли им или наоборот, не жарко ли.       Как Мать сглаживаю острые углы: отмазываю Кису от Меладзе, которому вся эта ситуация, похоже, порядком осточертела. Я выкручиваюсь, лгу ему по телефону, что Никита не репетирует не потому что жопу так и не поднял с дивана, просто Никитка наш приболел немного, но это «ничего серьёзного», скоро он наверстает и к концертному туру будет «лучше прежнего».       Как Мама пытаюсь оградить Киоссе от звонков Влада и Артёма, чтобы, не дай Бог, больно ему не было. И сам не отвечаю, чтобы не наговорить гадостей на эмоциях ни тому, ни другому. Никого не обижаю, хотя, вообще-то, право обижаться у меня есть. Я не обнадёживал себя напрасно, может, поэтому и не ощутил такого уж разочарования от того, что Влад… с ним. Но если он счастлив, то я готов простить.       И в определённый момент, как все мамы, я решаю, что с меня довольно: — Артём переезжайте с Владом обратно к нам. — Нет. Зачем? — Никите очень плохо, — имя Киоссе всегда было «волшебным словом», когда дело касается Артёма. — Что случилось? — Да непонятное что-то. Он то ржёт, то кричит, то плачет. Истерика, короче. Утром куда-то ушёл позавчера, пришёл сам не свой. Третий день не ест ничего. Сейчас спит.       «Переселение народов» с вещами в нашу квартиру прошло гладко и практически бесшумно. Шума было дохрена, когда Никита проснулся. — ТОЛИК!!!       Я позволил себе посамоуправничать немного. В конце концов, я должен был прекратить всё это. Выходя из гостиной, я бросил ему: — Артём приехал сюда не для того, чтобы ты тут истерил.       И плотно прикрыл за собой двери. — Ну? Как он там? — беспокоился Влад. Я верю, что он действительно переживал за нашего младшего одногруппника. Полчаса стоял перед входом в гостиную.       Видя такую искренность, я раскисаю. И впервые в жизни не верю словам Никиты Киоссе. Разве такие глаза могут лгать!? — Киоссе, а ну-ка быстро выходи!!! — кричу сквозь закрытую дверь.       Ответом мне послужил стук: дверца шкафа или что-то вроде того. Что явно означало: «Плевать мне на твои приказы!» — Это ради твоего же блага!       Он грохнул чем-то по столу. — Вообще-то, друзей материть нехорошо. — Уйди нахрен, Цой!!!       Но буря вскоре утихла. Словами не передать моё облегчение, когда Никита, подобно нашкодившему котёнку, высунулся наружу и впервые за три дня произнёс: — Толя, приготовь поесть, пожалуйста. Я очень голодный.

***

— Это что, ты приготовил? — Никита с неприязнью перебирал вилкой в тарелке. — Да. Так будешь есть, или тебя с ложечки кормить, как маленького? — невозмутимо осведомился Артём. — Ещё чего, — фыркнул Киса, пододвигая еду поближе. И ел, как миленький.       Артём ведёт себя очень осторожно, пытается угодить Киоссе и… осчастливить немного? Не подозревая, впрочем, что Никита Киоссе и так уже абсолютно счастлив. Хоть и вредничает. С удовольствием играет на нервах Пиндюры. Впрочем, его можно понять. За три дня он потерял столько моральных сил, что теперь хочет возместить хотя бы часть их. Но и Тёма пока молодец, держится.       Я не представляю, что такого увидел Ник, что так повлияло на него, но, думаю, он не так это понял. Либо я — слабак, который послушно позволяет Рамму управлять собой. На Влада, кстати, Никита до сих пор волком смотрит. Но я уже ничего не говорю.       Всё хорошо.