Добро пожаловать в любовь.

      Что-то слишком много у меня стало в последнее время вредных привычек. Я не о сигаретах… — Вероника, впусти! — Влад, нет, — бывшая жена отталкивает меня и, прикрыв дверь квартиры, сама выходит за порог, — У тебя другая жизнь. Ты не хотел детей, пелёнок, сбежал от всего этого. Так зачем тебе теперь это понадобилось? — Я не знаю, — слишком часто я стал употреблять эти слова.       Я и вправду не знаю. Очень многого. Почему, чтобы навестить дочь, у отца должны быть причины? Почему меня так ненавидит Киоссе? Что происходит вокруг меня? Почему мне так не хочется быть одиноким?       …Запахиваю полотенце на бёдрах и выхожу из душа. Вот уже и Толик нашёл себе вторую половинку в лице Никиты. Странная пара, на мой взгляд. Даже не из-за их ориентации. В них нет какой-то... гармонии, что ли. Взбалмошному Никите нужен кто-то достаточно властный, а Толя в любви очень нежен и мягок. Ещё Никита крайне ревнив, по нему это заметно. Поэтому я даже перестал так часто контактировать с Толей, ибо Мелкий своей ревностью весь мозг ему изъебёт.       Всё-таки, правильно говорят, что если у тебя нет девушки, то у кого-то их две. —…та, — сквозь сон прохрипел Тёма. Наклоняюсь к нему и слышу: — Ни… Никита… Люблю…       Я не хотел в этом признаваться, но в ту секунду я даже возненавидел Артёма. Блядь, и он туда же!? Чем этот Киоссе мужиков цепляет, хотел бы я знать…       Почему его любят со всех сторон? В то же время, как меня… Похоже, я один в нашей группе натурал.       Через три дня для меня стало открытием, что Никита, наша зажигалка, наш самоуверенный оптимист, наш «всеобщий любимец» свалился с депрессией. Во мне бушевала странная смесь сочувствия и злорадства: одной любви для счастья явно недостаточно.       После того, как его истерика прошла, он переменился. Что-то в нём сломалось. Прежняя его доброжелательность стала крайне избирательной, и я, кажется, не попадал в категорию людей, которые её заслужили. — Ник, передай, пожалуйста, мою чашку. — Возьми сам, — повёл бровью младший участник группы.       И вдруг взглянул на меня так, будто я пять миров уничтожил, никак иначе. — Никит, — вздохнул я. Пора прекращать это, — Что с тобой стало? Я могу помочь тебе… — Влад Рамм, иди-ка ты на хуй и не лезь в чужую жизнь! Помог уже, спасибо! Всю жизнь эту «помощь» помнить буду!!! — крикнул он и ушёл в свою спальню. Не забыв, однако, поравнявшись со мной, больно двинуть меня локтем.       Чувствую себя как никогда одиноко. Впервые так сильно ощущаю, что в этом доме я никому, кроме Толи, и не нужен: Киса меня терпеть не может, Тёма — и вовсе на меня забил, полностью растворившись в заботах о младшем.       Я очень хочу, чтобы весь этот пиздец закончился, и мы снова стали настоящей семьёй.

***

      Девятнадцатое апреля. Страшная дата для меня.       Возможно, вы помните об одной из моих дурных привычек: петь идиотские песни, которые приходят ко мне в голову. Эта привычка настигла меня и в «Velvet Music»: — «Всё, что мы любим — секс, наркотики, Секс, наркотики, секс, наркотики…» — Даже на работе ты думаешь только об этом, — слишком раздражённо отозвался Никита. — Тебя что-то не устраивает, я не пойму!? — Я тебе не жена, чтобы ты меня устраивал! Хотя… ты даже её уже заебал. Немудрено, что она не даёт тебе к дочери приближаться…       А вот эти слова Никиты явно были лишними!       В голове молотил пульс. Я набросился на младшего одногруппника. Всем существом я желал только одного — избить. Ярость придала сил и одновременно притупила все остальные чувства. Сам Киоссе поступил безрассудно, лишь подогрев мою злость смешком: — Рамм, ты меня потрясаешь. Такой красивый, такой обаятельный… и такая шлюха! — он усмехнулся разбитыми губами.       Меня поперёк талии обхватили руки. Чуть остыв, замечаю, как Артём оттаскивает Мелкого от меня.       Я потерял голову. Но как я был за это наказан! — Я ВАС, СУКА, ПРОСИЛ! УМОЛЯЛ, ВАШУ МАТЬ!!! Но меня уже это всё бесит. Я разрываю контракт с группой «MBAND».       Моя жизнь была разбита. — Да какого, блядь, хера!? С каких пор Меладзе лезет в нашу личную жизнь? Я люблю Артёма. И только за это выгонять из группы? — возмущался Малой уже дома. Я только отмахнулся: группу распустили не из-за гомосексуальности участников, а, скорее, из-за их безответственности: я припомнил, что в последний месяц все мы были заняты далеко не музыкой. Больше — скандалами, переездами и истериками. Поэтому в глубине души я понимаю Константина. Как там говорят? «Накипело»? Да только мне от этого не легче. Эта работа была для меня всем. Меня устраивали внимание, гонорары и возможность самовыражения. А теперь я потерял всё.       Погрузившись в свои мысли, о словах Никиты насчёт Артёма я как-то позабыл. Вспомнил лишь на следующий вечер, двадцатого апреля, когда эти двое куда-то пропали. Вернулись они часов в одиннадцать, причём, шум, который они подняли, был сравним лишь с боевым кличем целого полка солдат. Я вышел из комнаты в тот самый момент, как они навернули что-то в коридоре, сопроводив это всё тихим заговорщицким хохотом. — И где вы шлялись? — я облокотился на дверной косяк, Толя прилёг на стену.       Вместо ответа эти двое посмотрели друг на друга, невероятно тепло улыбнулись, Артём приобнял Мелкого за талию: — В общем, ребята, мы с Никитой теперь вместе.       Я чуть не съехал вниз по дверному косяку. Я не мог выбросить из памяти слова Цоя о любви к Киоссе. Никита, который отдавался Толе в шкафу, после всего необычайно легко оставляет его… как?       Я перевёл взгляд на корейца. Тот держался невообразимо мужественно. Я восхищаюсь им: его любимый уходит к другому, а он выглядит так, будто испытал облегчение…       Ночью, когда мы все пошли спать, я уединился с казахом. — Мне очень жаль, Толь, — я потрепал его плечо. — Нечего меня жалеть. Пожалуйста, не волнуйся обо мне, — он набросил простынь на нашу кровать.       И этот туда же? Надоели. — Вашу мать, как же вы все заебали! — я схватил его за плечи и встряхнул хорошенько, — Сколько можно скрывать от меня всё? Я прекрасно понимаю, что это больно — терять любимого человека. Ты ведь был так сильно влюблён в Киоссе… — Влад, — Анатолий как-то странно смотрел на меня, — Ты больной? — Да почему я-то сразу больной? — С Никитой у меня ничего не было. И ты… неужели ты, правда, не замечал!? — он опасно приближался, — Я смотрел на тебя. Всегда только на тебя! А ты, слепой придурок, нихрена не замечаешь, — он толкнул меня на постель и сам устроился на моих бёдрах.       Мне стало по-настоящему страшно. Он долго держался. Теперь же всё, что он так старательно прятал, вылезло на свободу. — Пусти, — тихо просил я. Я вырывался, но это ничерта не помогало: Толя до боли сжимал мои запястья. Он как будто обезумел, касался поцелуями-мазками моих щёк, губ, шеи… Такое количество физических контактов не могло вызвать у меня ответной реакции, и она-то испугала меня чуть ли не больше всего. Хотя, нет… меня очень страшило то, что Цой, несомненно, доведёт до конца то, что задумал: если он реально… возьмёт меня, то с моей мужественностью можно будет распрощаться навсегда. Как и с нашей дружбой. Потому что после такого обратно не повернёшь.       Я недолго трепыхался в руках друга. На меня накатило небывалое отчаяние: я вдруг понял, что сопротивляться бесполезно. Если не буду рыпаться, то, может, будет хотя бы не так больно.       Я обмяк под телом Цоя. Пусть делает всё, что хочет. Хуже уже быть не может… — Тебе больно? — он внезапно остановился, — Я тебя ударил?       Я не знал, что ему ответить. Он, как будто, приходил в себя. — Извини, — он одарил поцелуями мои запястья и слез с меня, — Я посплю в гостиной. Ещё долго я вспоминал, как заметно тогда дрогнул его голос.

***

      Наутро я не обнаружил ни Цоя, ни его вещей. Никита сказал, что кореец нашёл себе квартиру подешевле и съехал. При этом Мелкий слишком пытливо глядел на меня. Напрасно. Я ничего не собираюсь ему говорить.       Тогда-то и проявилась ещё одна моя вредная привычка. Привычка сбегать из дома.       В определённый момент, она достигла своего апогея: я, не предупредив одногруппников, уехал в Кемерово. Не потому что мне вдруг стало противно жить с двумя геями. Нет. Просто… они выглядят такими счастливыми вместе. Я в это счастье как-то не вписываюсь.       К тому же, я много думал. Мне это было необходимо. « — Он — не первый кого я люблю. Но первый, кого так сильно. Если попросишь меня описать его тремя словами, вторым и третьим будут «Жизнь — боль». Зато первым — обязательно слово «люблю». Он очень редко улыбается, но оттого его улыбки так драгоценны. Он винит себя даже в том, к чему не причастен. А я умею его выслушать и знаю, как его развлечь. Впрочем, первого обычно достаточно. Да и вообще, я знаю его всего наизусть. Сначала я долго и терпеливо изучал его, потом же это стало чем-то вроде инстинкта. Мы с ним легко друг друга чувствуем. Я по глазам читаю все его желания и страхи. Его легко подбодрить — просто хлопнуть по плечу и сказать, что он нужен мне. А его взгляд в ответ — такой счастливый и благодарный! Он — слепой в эмоциональном плане человек, но когда я становлюсь на грани, он знает это и постоянно возвращает меня обратно. Одним своим появлением он радует меня. Похожи ли мы? Абсолютно нет. Наверно поэтому его и создали с такими же точно глазами, как у меня: чтобы у двоих разных глупых людей было что-то общее. О нём я часами готов говорить... Мне кажется, меня нет... без него.»       Неужели все эти слова Цоя были не о Никите, а… обо мне? Странно. Я тогда позавидовал Мелкому, мечтал, чтобы меня кто-то так полюбил. А теперь, когда моё шальное желание сбылось, как-то не знаю, что мне делать.       Но от воспоминаний о такой сильной любви, у меня тут же слёзы на глаза наворачиваются.       Толя был со мной всегда, когда он мне был нужен. А нужен был постоянно. Он стоял рядом, когда я блистал. Стоял рядом, когда было тяжело. Видел, как я расту вместе с ним. Позитивный, серьёзный, понимающий надёжный. Знаете, а ведь именно благодаря ему я смог расслабиться и заново довериться людям. Необычно добрый, самоотверженный, сильный… Я хмыкнул при мысли, что любовь такого человека я явно не заслужил.       На самом-то деле, я и не думал, что Толика можно рассматривать под таким углом.       Так или иначе, он всё равно мой близкий человек. Благодаря ему я уверился в том, что всё ещё впереди. Я всегда восхищался им, потому что он как раз мог преодолеть любую боль. Но, оказывается, для этого у него был стимул — я. Хоть я и частенько приносил расстройства.       Кто может объяснить, что такое любовь?       Если я храню в сердце веру в то, что и его любовь, и каждый его взгляд станут для меня реальной поддержкой — это любовь? Если мне становится лучше, когда я вспоминаю о его улыбке и пухлых щеках, если я так бережно охраняю их в своей памяти — это любовь? А если он стал волновать меня, пробуждать довольно странные желания?..       Боль и сомнения исчезли вместе с рассветом.       Я возвращался в Москву с намерением просить Цоя о двух вещах: улыбнуться и любить меня.

***

— Привет, — Никита сел за стол напротив меня. — Привет. Я вот вспомнил, что полгода назад приглашал тебя в паб, но мы так и не выбрались. Будешь что-нибудь? — В отличие от некоторых, я в судьбоносные времена не выпиваю, — Киса неодобрительно покосился на бокал пива в моей руке. Не обращаю внимания на его осуждение: всё же повод, по которому я пригласил его, довольно деликатный. — Как у вас с Артёмом дела? — хлебнул я из своего бокала. — Мы решили найти квартиру подешевле и остаться в Москве. Будет тяжело, но зато мы переживём это вместе. Тёма уже ищет работу. А я так легко сдаваться не собираюсь. Даже если я не буду подопечным Меладзе, я всё равно буду певцом! Но ты, кажется, пришёл поговорить не об этом. — Мелкий, ты невероятно проницательный засранец. Толя… недавно мне открылся. Не притворяйся, что был не в курсе его чувств ко мне! Так вот… я уважаю его, восхищаюсь им, я в какой-то степени… Я никогда не чувствовал ничего подобного. Мне страшно. — А ты думал, что ответить на чьи-то чувства — это так легко? — невероятно серьёзно спросил Никита, — Вот скажи мне, — он подался ко мне навстречу, — Толик стал менее добрым, чем был до этого? — Нет. — Менее заботливым и понимающим? — Тоже нет. — Вот видишь. Ничего не изменилось. Он такой же хороший, как был. Ну и вдобавок любит тебя. Что плохого-то?       А вот тут я не понял. Он намекает, чтобы я воспользовался Толиной любовью ради своей выгоды? — Да не бесись, — он похлопал меня по плечу. Нет. Не было того ощущения тёплого покалывания, что вызывали у меня прикосновения Цоя, — Только ты бы поторопился: Цой уезжает сегодня. — Куда уезжает? Почему!? — Нахер. Навсегда. В Казахстан. Понял, что в Москве больше нечего ловить.       Да простит меня Никита, что я сбежал, не попрощавшись. Впрочем, он не так уж разозлился, если учесть тот факт, что вдогонку он отправил мне СМС-кой новый адрес старшего одногруппника… друга… важного человека.       Как медленно ездят вагоны метро! Пришлось выйти и бежать пешком. Плевать. Даже если я упаду на колени, я буду ползти к нему.       Мне нужна его любовь, потому что она дарит тепло. Толик, пожалуйста, сохрани её для меня.       Я со страхом и нетерпением трезвонил в дверь. Молился, чтобы он оставался в квартире. Помогло. — Влад? — Толя, не нужно никуда уезжать, — я не слишком вежливо затолкал его внутрь. — Рамм, лучше уходи… — Может, я тебя люблю,.. — выдохнул я, — Может быть! Я ещё не знаю! — торопливо прибавил я, увидев, как Толя воспрял. Но… было так хорошо видеть его настолько ощутимо счастливым, — К тому же… Помнишь, я говорил, что не против гомосеков только тогда, когда их чётное количество?.. Ну… Вот. Со мной как раз четверо, — усмехнулся я.       Он приблизился ко мне, как к чему-то опасному. Легко коснулся губами. Целовал нерешительно, вероятно, ожидая в следующую же секунду получить в лицо удар кулаком и злые слова «Ха! Поверил, ублюдок?» Я ответил. Странное удовольствие.       Мне всегда казалось, что я много знаю о своём друге. Но я никогда не представлял, не думал, да и никогда никто не делился со мной тем, как потрясающе он целуется. Как крепко его пальцы могут сжимать мой затылок, углубляя поцелуй. Как я могу потерять голову и незаметно для себя заактивничать, и прижать его к стене. Как он игриво и маняще может пятиться в сторону спальни. Как я покорно последую за ним, лишь бы не отрываться от его губ. — Влад, ты уверен? — Да.       Это странно, но с Толиком мне хотелось сотворить нечто. — Это нужно снять, — он потянулся к моей майке. Я помог ему. Боже… Это в его доме так холодно или я так закипел? — Влааад, да у тебя стоит, — он изо всех сил пытался быть уверенным в себе, но… вы видели когда-нибудь краснеющих азиатов?       Зря он одел эту рубашку в облипочку. Шальные мысли в моей голове настаивают, что он лучше смотрится без неё. В чём я и убеждаюсь, когда расправляюсь с пуговицами. Он, оказывается, невероятно хорошо сложен. В меру широкие плечи. На правом, как и у меня, тату со львом. Выпирающие мышцы. Рельефный пресс…       Толик красив. Очень и очень.       А ещё смелый, если учитывать, как уверенно его руки пустились по моему телу. Чувствую себя подростком, у которого гормоны вместо мозга. Тянусь к его ширинке. — Ты будешь сверху? — прохрипел он. — Да. Прости. Снизу быть я пока не готов. Может, в следующий раз… — Я рад, что ты допускаешь вероятность следующего раза, — сдавленно засмеялся он, — Достань тюбик из-под кровати. — Что это? — я вертел в руках названный предмет. — Влад, я же не девушка, — улыбнулся он, — Мне нужна смазка. И твоя помощь, — он размазывал холодный гель по моим пальцам. — Позволь спросить, — шептал я, попутно растягивая его, — Откуда у тебя смазка? — Никита дал. Сказал, понадобится.       Никита, значит, дал? Окей, подумаю об этом потом. Потому что когда член с трудом входит в приятную узость тела Толи, думать невозможно вообще. Особенно крышу сносят его крики.       Толик зажался, а мои глаза закатились от наслаждения, всё тело онемело. Я валюсь рядом с моим партнёром, пытаюсь выровнять дыхание. Инстинктивно прижимаю его к себе, скрещиваю наши пальцы и ноги. — После всего этого ты, как порядочный мужчина, обязан на мне жениться, — хмыкнул он.       Я не ответил. Я слышал его дыхание, чувствовал всем своим существом его пульс, ощущал, как холодна его кожа и как при этом ему жарко. Кто ж его теперь отпустит, такого… родного?

***

— Доброе утро, — улыбнулся я, наливая ему чай. — Доброе, — он потёр поясницу. — Да ты сядь, попей чаю. — Спасибо, постою, — он подошёл к плите. Обиделся, наверно. А ведь сам же меня умолял «Сильнее! Быстрее!». И не по одному же разу!       Поглощая яичницу, задумался: неужели, это и есть то, о чём я мечтал всю жизнь? Немного не так, конечно, как я себе это представлял, зато настолько хорошо, уютно… Настолько в моём вкусе.       Теперь мне суждено новое будущее. И чем оно невероятнее, тем дороже для меня. Страдания, пережитые нами вчера, дали то, что у нас есть сейчас. И я не хочу всё это проебать.       Если это не любовь, то пусть любовь идёт к чёрту! Интересно, а тонуть в его заботе с таким наслаждением — это тоже вредная привычка? Или неисцелимая зависимость?       Возможно, у меня не будет высокооплачиваемой работы, славы и популярности. Может, даже и жилья не будет. Зато со мной останется мой брат… друг… Моя «Варежка».