Адские машины желаний доктора Готтлиба

Здание крематория, конечно, расположено за городом. Не лишённое своеобразной красоты — бетонная коробка с огромной фабричной трубой, уносящейся в голубое небо. Территория, больше похожая на небольшой аэропорт. Вокруг ни деревца, только прохладный серый бетон. Весеннее небо рвётся над головой ледяным ветром и редкими облаками, но солнце бьёт в полную силу, и Германну отчаянно жарко сквозь озноб. Он надеялся, что это будет как в кино: как он пойдёт в первый попавшийся бар и как напьётся с горя, и как под утро уснёт мёртвым сном. Но вышло довольно жалко: сколько бы он ни пытался выпить, сознание не желало сдавать рубежи. Уже вскоре после полуночи пришлось признать, что это способ для ребят вроде Райли, но не для него. Поэтому оставшееся до утра время он просидел на балконе отеля, закрыв глаза и предаваясь воспоминаниям. Своим и — насколько получалось — чужим. Вытаскивал из небытия маленького обиженного на всех мальчишку, и слишком юного, чтобы обзавестись друзьями среди однокашников, студента, и молодого преподавателя, и безумного гения. Лягушка в стеклянной банке. Попытки переложить Atomic Rooster на виолончель. Первое свидание (букет фиалок). Первая докторская (уже теплее). Машинка в руках татуировщика делает своё дело. На спине — это почти приятно. На лопатках, ключицах и рёбрах безумно больно и безумно щекотно, и он закусывает карандаш, чтобы не мешать мастеру. Стук мела по доске. Господи, неужели я так выгляжу со стороны. Воспоминания были обрывочными, смутными и знакомыми — своё? чужое? было? не было? — иногда и не разберёшь уже. Под утро он действительно задремал, но проснулся с рассветом и мелким весенним дождём. А народа в Зале Прощания совсем немного. Мать и отец, шестеро людей, смутно кажущихся знакомыми, словно увиденными во сне (но Германн может поклясться под присягой, что не вспомнит их имена), пара незнакомцев. Тендо и Мако подходят к Германну с двух сторон, Мако берёт его за руку. У неё дрожит нижняя губа. Тендо кладёт ладонь Германну на плечо. Отчаянно болит нога. Маршал приезжает последним и встаёт в стороне. Что-то неправильно. Маршал произносит скупую речь, она не откладывается в памяти. Какие-то коллеги рассказывают о том, как Ньютон был женат на своей работе. Становится противно. Мако отчаянно пытается сделать вид, что не плачет, но безотчётно сжимает и разжимает его ладонь. Доктор Готтлиб стоит прямо: это не первые в его жизни похороны и, наверное, не последние. Очень болит нога, но мест для сидения не предусмотрено. Что-то идёт неправильно. Внезапный инсульт, — думает Германн отстранённо, — эти люди говорят про внезапный инсульт. Он ушёл от нас молодым, мы все его так любили, он загнал себя работой, подорвал здоровье экспериментами, да, но почему они хоронят его в закрытом гробу? Он поднимает глаза на маршала и кричит: — Почему его хоронят в закрытом гробу? Или ему только кажется, что он кричит. Наверное, он кричал так громко, что никто его не расслышал. Даже маршал, даже Тендо Чои. Потому что он приходит в себя на ступеньках, со стаканом воды в руке, и Мако Мори вместе с ним, обнимает его и шепчет: — Всё будет хорошо, Германн, когда-нибудь всё будет хорошо. Он помнит её крошечной девочкой с вечно нахмуренным лбом и большими тёмными глазами. С тех пор как Пентекост забрал её из сиротского приюта, она стала своеобразным внутренним символом программы «Егерь». Лима, Анкоридж, Гонконг — маленькая Мако повзрослела так рано и так стремительно, что по сути своей так и осталась ребёнком. Германн качает головой и отстраняется: иди, я лучше побуду один. Видимо, прошло уже довольно много времени, потому что из зала прощания начинают выходить люди, один за другим. Садятся в автомобили и уезжают. Последней выходит красивая немолодая женщина — мать — мама меня никогда не любила — и она что-то сжимает в руках. И тогда на ступенях крематория Германн делает самую странную вещь в своей жизни. Он подходит к ней, убитой горем и стыдом, и берёт у неё из рук дурацкую фарфоровую вазочку. А в ответ на её недоуменный, испуганный, заплаканный взгляд говорит: — Просто поверьте мне, что так надо. И, не дожидаясь ответа, сбегает по ступеням, не чувствуя под собою ног — ни здоровой, ни искалеченной, радуясь, что попросил такси его дождаться, и ещё, что учёное сообщество — это большая деревня, и, так или иначе, нужный номер всегда есть в записной книжке.