Адские машины желаний доктора Готтлиба

Германн взял протянутый стакан воды и сделал глоток. Зубы стукнули по стеклянной кромке, раз, другой. Студия была большой, белой и залитой ранним светом, с окнами от потолка и до пола, а в углу, условно обозначающем кухню — барные стулья. Детская кроватка в другом конце студии была завешена тонким белым пологом. Ему с его неловкостью, с его тростью, с его дальнозоркостью было неуютно, неуместно в этой светлой квартире, на идиотском барном стуле, перед стеклянной столешницей, как ящерице неуютно в стеклянной банке. — Всё-таки ты полный профан в том, что касается человеческих отношений, Германн Готтлиб, — сказала Ванесса. Она улыбалась, но смотрела в сторону. — И ты это знаешь. И все это знают. Но ты почему-то думаешь, что страдаешь из-за этого только ты. А на самом деле, ты ужасный, эгоистичный и непереносимый и совсем не думаешь о других, и пока все думают, что ты бедный и несчастный, ты вьёшь изо всех верёвки. — Это неправда. — Хорошо. Ты вьёшь верёвки только из меня. Что бы ты там ни натворил, Германн, ты хотя бы подумал о том, как это может сказаться на мне и — главное — на Кларе? — Подумал, — кивнул Германн, — иначе бы я не попросил тебя приехать. И я ничего не натворил, но это не имеет значения, потому что ты сделаешь всё, что я прошу. Пожалуйста, Ванесса, у меня нет сил тебя ещё раз убеждать, всё это нужно сделать прямо сейчас. Ты возьмёшь мою карточку — не спорь — и обналичишь всё, что на ней осталось, а потом поедешь с Кларой в аэропорт, сегодня же, я знаю, у тебя всегда собраны чемоданы, и улетишь из Америки. Совсем. Домой. Позвонишь отцу, чтобы он тебя встретил. И будешь жить с отцом, пока я не позвоню тебе и не скажу, что можно возвращаться. Даже если тебе ничего не грозит — мне будет спокойнее, если ты уедешь подальше от этого места. А карточку выбросишь. Помнишь код от карточки? — Конечно. Ты чёртов аккуратист. Он у тебя уже восемь лет не менялся. — Ванесса. Ты понимаешь, что я не попросил бы об этом просто так? — Понимаю. Потому что просто так ты бы даже не позвонил. Германн опустил глаза. — А я опять начинаю, да? — грустно сказала Ванесса. Германн пожал плечами и неловко накрыл её ладонь своей. — Ты тоже улетишь? Он отрицательно покачал головой. — В аэропорту нужно показывать паспорт. Может быть, я зря бью тревогу, а может быть, мне действительно какое-то время лучше не показываться никому на глаза. Сейчас я чертовски рад, что ты не оставила мою фамилию. Ванесса рассмеялась. — А всё-таки ты меня совершенно не любишь. И даже Клару! — Вот уж неправда, — сказал Германн. — Ты наверняка скрещиваешь пальцы за спиной! — Даже не думаю, — честно сказал Германн. — Когда ты врёшь, у тебя краснеют уши. — Значит, сейчас они не краснеют. Она улыбнулась. — Ты не улетаешь только потому, что не можешь улететь один? Германн ничего не ответил и посмотрел на диван. — Да-да, вот как сейчас, — сказала Ванесса, указав на собственные маленькие аккуратные уши кончиками тонких смуглых пальцев. На диване, укрытый светлым вязаным пледом, спит Ньютон Гейзлер. Его запястье слегка подёргивается во сне — видимо, эффект транквилизаторов наконец-то сходит на нет. Знать бы ещё, чем они его обкололи. Германн всё ещё надеется, что когда Ньютон проснётся, его взгляд будет осмысленным. А рядом с ним свернулась клубочком крошечная Клара. Маленькая Клара со смоляными Ванессиными кудряшками и с его собственным упрямым выражением лица. Даже во сне — или особенно во сне. — Если я снова выйду замуж, — внезапно спросила Ванесса, — тебе хотя бы будет грустно? — Очень, — честно ответил Германн, — только не рассказывай мне, пожалуйста, наступил ли тебе кто-нибудь на сердце. Я этого не переживу. Кстати, вам уже пора. — А ты, Германн? — В пригородную электричку и куда-нибудь на север. Или на юг. Можно затеряться и в большом городе, но только если хоть немного его знаешь. — Ладно. В конце концов, это уже твоё дело. Но я всё ещё могу подкинуть вас до Гранд-Централ. Тебе уже лучше? Германн ободряюще сжал её ладонь. — Друзья? — спросила Ванесса. — Друзья, — кивнул Германн и встал со стула, умудрившись на этот раз его не опрокинуть, — но я думаю, отсюда до Гранд-Централ мы с Ньютоном доберёмся пешком. — Тогда имей в виду, что входную дверь достаточно захлопнуть с той стороны, и она закроется. — Хорошо. — Береги себя. — Береги Клару. Ванесса коротким порывистым движением обняла его за плечи. Когда она была босиком, они были почти одного роста. Её всегда злило, что его злили её каблуки. Наверное, подумал Германн, я действительно никогда и ни с кем не смогу ужиться. Стану таким язвительным стариком, профессором, которого не любят студенты, учёным, которого не выносит вся лаборатория. Одиноким стариком. Единственными моими собеседниками, думал он, будут такие же старые идиоты в парке. Они будут играть в шахматы, и они тоже не будут меня любить. Потому что вряд ли я когда-нибудь разучусь играть в шахматы по-настоящему хорошо. Никто не любит соперников, у которых невозможно выиграть. Как будто бы если бы я выбирал, что я буду уметь делать хорошо, я бы выбрал шахматы. Здесь следовало бы расстроиться и крепко себя пожалеть, но было мучительно некогда. Он снял с дивана спящую Клару и передал её Ванессе, нежно, как фарфоровую статуэтку, почти на вытянутых руках. Когда хлопнула входная дверь — это Ванесса относила сонную Клару в машину — он потряс Ньютона за плечо. Снова стало страшно. — Вставайте, доктор Гейзлер, — сказал он, — вставайте. Нам пора идти. И Ньютон открыл глаза. Заспанные и расфокусированные. Всего лишь — заспанные и расфокусированные. — Германн, — сказал он, — ч-чёрт побери, Германн. Это правда ты, старик. И зашарил вокруг обеими руками. — Кто же ещё, — проворчал Германн. С души у него свалилась целая огромная гора, и от этого немедленно захотелось сказать что-нибудь язвительное, — извини, я понятия не имею, где твои очки. Учитывая, где я тебя подобрал, наверное, валяются в какой-нибудь канаве. Так что можешь наслаждаться своей близорукостью до ближайшей аптеки. — Геррманн, — ласково протянул Ньютон, — Герррррман. Майн лииибе Герррманн. Я думал, опять бред. Но нет, он реален как никогда. Щурится и говорит гадости. Купил приличную рубашку. Бог мой, как болит голова. Просто раскалывается. И тошнит. Зачем ты меня разбудил? — Ехать пора, — сказал Германн, — собирайся, доктор Гейзлер, я всё объясню тебе по дороге. — Что мне надо собирать? — немедленно отозвался тот, неуклюже потянулся, охнул и поморщился. — Германн, признайся, ты ведь бил моё бесчувственное тело своей чёртовой палкой? — Отыгрался на нём за все эти годы страданий и унижений, — кивнул Германн, — одевайся и вперёд. Можешь пока умыться и сообразить, что тебе нужно в аптеке, потому что тебе виднее. Завтрак по дороге, и все объяснения тоже. Вот твоя куртка, вот твои ботинки, и извини, но, по-моему, я не угадал с размером. Ньютон сел на кровати и потёр глаза костяшками пальцев. Пальцы у него были все в царапинах. Германн быстро проверил все карманы, надел пальто и перекинул через плечо сумку. Переложил коммуникатор из левого кармана в правый. А потом обратно. Вздохнул. Достал со дна сумки бесполезный подарок маршала Хансена и спрятал во внутренний карман пальто. Взял трость. А потом обернулся от самой двери: — Как насчёт надеть ботинки, Ньютон Гейзлер? В Нью-Йорке, конечно, что угодно можно увидеть, но вот ходить по нему босиком я бы не рискнул. Можно что-нибудь подцепить. Например, воинствующий либерализм. Или заражение крови. Или вульгарный грибок. — Да всё в порядке, — сонным голосом сообщил Ньютон, — ты чего кипешишь. У Германна похолодело в животе. — Ньютон, — спросил он, — ты надел ботинки? — Ага, спасибо, — отозвался Ньютон и зевнул. — Ньют. Вот эти штуки. Они надеваются на ноги. — Что? А, да, приятель. Не волнуйся. Ньютон осторожно вставил ноги в ботинки, словно опасался, что они могут укусить. И беспомощно посмотрел на Германна. — Доктор Ньютон Гейзлер, — спросил отсутствующим тоном Германн, — доктор Ньютон Гейзлер, вы умеете завязывать шнурки? — А. Да. Умею, — сказал Ньютон и поспешно наклонился, — это шнурки. Петелька сюда, петелька сюда — а руки его тем временем быстро запихивали шнурок за отворот ботинок. — Поставь ногу, — сказал Германн и постучал тростью по скамейке для надевания обуви. Ньютон поставил ногу на скамейку. Германн подтянул шнурки попарно и быстро завязал два аккуратных бантика. А потом на втором ботинке. — Забавно, — сказал Ньютон, — бантики. Ты должен меня обязательно научить. Ты же был готов, доктор Готтлиб, — напомнил себе Германн, — ты был готов вот к этому. Он же сам тебя предупреждал. Когда видел происходящее твоими глазами — когда думал твоими мозгами — когда смотрел на себя со стороны. Думал себя со стороны. Всё слишком сложно. — Пойдём, Ньютон, — сказал он, — пойдём что-нибудь поедим. *** — Сколько ты уже не ел? — спросил Германн, аккуратно откладывая в сторону нож и вилку. — Не помню, — покачал головой Ньютон и потрогал собственное запястье, — а я довольно много не помню, на самом деле. Такая избирательная амнезия. И ещё постоянное ощущение, как будто ты забыл что-то важное и не можешь вспомнить. Вообще, я подозреваю, что у меня какие-то повреждения в районе двадцать четвёртого поля — постоянное ощущение, что серьёзно накосячил в чём-то, а в чём именно, вспомнить не можешь. Как будто, ну, тебе снилось, что ты опаздываешь на экзамен, самый главный в твоей жизни, или совсем его пропустил. И вот ты просыпаешься с утра и понимаешь, что опоздал, а куда именно опоздал, когда на часах пять утра и ты уже пятикратный доктор наук? Но страшно так, что чуть в штаны не наложил от испуга. Так вот, у меня это ощущение постоянно. Такое бывает при специфических патологиях, может, микроинсульт. Но я вроде бы всё, что мог, перебрал, ничего важного я забыть не мог, так что я просто стараюсь держать в голове, что никуда не опаздываю. Кстати, да, понятия не имею, как это оказалось у меня в кармане, но можно попробовать и так. Он вытащил из кармана что-то розовое, как жвачка. Резинка, понял Германн. Розовая резинка для волос. Это Клара играла с утра на диване, перед тем как задремать. Германну ужасно захотелось сказать это вслух, но он оборвал сам себя. Ньютон, ты чем-то ужасно понравился моей двухлетней дочери? Настолько, что она оставила тебе подарок? Ньютон надел резинку на руку, как браслет, и щёлкнул ей по запястью. Он говорил медленнее, чем обычно, и это нервировало. А ещё не пользовался ножом и вилкой — так, как будто их и вовсе не было справа и слева от тарелки. Прямо сейчас доктор Гейзлер с обречённым видом пытался разрезать отбивную ложкой, и доктору Готтлибу казалось, будто кто-то кромсает ложкой его собственное сердце. Германн посмотрел на их отражения в двойном стекле маленького ресторанчика. Блистательный Ньютон Гейзлер в жёлтой ветровке, подозрительно сощурившийся на отбивную. И большая нахохлившаяся птица со свежим бумажным номером Таймс. — Значит, ты думаешь, что ещё пара дней у нас есть в запасе? — Со вчерашнего дня никто не отвечает на звонки, Ньютон. Никто из тех, кому я мог бы доверять. Я звонил с уличного автомата, но всё равно. Если верить газетам, Геркулес Хансен разжалован в должности и отдан под трибунал вчера — впрочем, за что именно, здесь описано довольно мутно. Вряд ли за нами следят все жители Нью-Йорка, но лучше бы убраться отсюда. Я даже не знаю, знают ли они, что я тебя отыскал. — И ты хочешь сбежать, пока во всём не разберёшься. А не проще ли было бы спрятаться в городе? Если кто-то действительно станет искать нас с тобою, то нет ничего проще, чем выследить нас где-нибудь в маленьком городке на окраине вселенной, где все друг друга знают. Германн покачал головой и наклонился под стол. Подобрал затоптанную кем-то красочную листовку. ЗВЕРЬ ВЫХОДИТ ИЗ МОРЯ, гласила она. ПРИМИ В СЕБЯ ГНЕВ ГОСПОДЕНЬ. — Они здесь повсюду, — сказал он, — если бы кто-нибудь из нас знал город как следует, то конечно. А так… эта зараза распространилась по всему атлантическому побережью, если верить тому, что мне рассказывал маршал. Но на тихоокеанском побережье — насколько его обжили снова — и в центральных штатах тоже с религиозными фанатиками потише. Люди, которые видели, что такое кайдзю, не только в новостях, не станут призывать их на головы собственных детей. Там даже можно будет обратиться ко властям для защиты, или просто улететь в Европу или в Токио. Я так думаю. — Забавно, — сказал Ньютон, — а я давно про них ничего не слышал. Кстати, ты ведь знаешь, что почти половина канадских рейнджеров с самого начала была гимнастами Дю Солей? Например, те двое, которые погибли в Квидаме в шестнадцатом. Германн посмотрел на него непонимающе. — Ну, эта твоя бумажка, — сказал Ньютон. — Прочитай, что здесь написано, — медленно сказал Германн, поворачивая листовку к Ньютону. — Цирк дю Солей, — не задумываясь ответил Ньютон, — с новым шоу “Водяной Дракон”. А то, что мелким шрифтом, я не вижу. Ты же не купил мне очки. Кстати, минус пять оба глаза, шестьдесят восемь миллиметров расстояние. Ты же не хочешь таскаться со мной, как с ручной обезьянкой? Германн сунул ему газету и подчеркнул ногтем заголовок. — Читай. — Ручная черепаха сбежала из зоопарка в Кливленде. Господи, это первая полоса? О такой ерунде писать на первой полосе? А большая черепаха-то? Погоди, отдай газету. Эй, отдай. — Доктор Ньютон Гейзлер, — серьёзно спросил Германн, — как давно ты не можешь читать? *** Они сменили две пригородные электрички, прежде чем сели на экспресс, и Ньютон, который держался великолепно, немедленно выпросил у него сэндвич с тунцом. Очки он засунул в карман рубашки и теперь подслеповато щурился в окно. Он действительно похудел, понял Германн. Раньше он об этом не задумывался, даже когда переодевал Ньютона из больничных вещей в только что купленную одежду. Просто лицо почти не осунулось, поэтому это не бросалось в глаза. К тому же, Германн не угадал с размером рубашки, рукава были длинноваты, и поэтому нахохлившийся в кресле Ньют, щёлкающий розовой резинкой на запястье, казался скорее неблагополучным подростком, чем учёным, приближающимся к порогу сорокалетия. Щёлк. Щёлк. Он всегда выглядел неблагополучным подростком, перебил себя Германн. Ладно, вообще-то, довольно благополучным подростком. Это просто рукава, закрывающие кисти рук до половины, производят такое... детдомовское впечатление. И отсутствие очков. И общее истощение. А сейчас он сидит и терпеливо делает хорошую мину при очень, очень плохой игре. Он вообще понимает, что с ним происходит, спросил себя Германн, понимает ли Ньютон, с его вечной страстью анализировать и понимать, что именно с ним происходит? Он откопал и проанализировал свою амнезию и свою панику, и он борется с ними как может, но ещё он не берёт в руки острых предметов, не узнаёт собственные ботинки и не может прочитать ни одной строчки ни на каком языке. И его собственный мозг не позволяет ему даже задуматься о том, что бифштекс не разрежешь ложкой. А чёртова разноцветная листовка — вовсе не реклама Дю Солей. Изобретательный мозг с огромной скоростью подставляет первые попавшиеся слова на место газетных заголовков. Ты, верно, издеваешься надо мною, Германн Готтлиб, сказал он. Щёлк. Папа тебе говорил, что нехорошо издеваться над убогими? Надо дать ему прочитать стихи, думает Германн. Стихи он тоже воссоздаст из головы, не задумываясь? На что это будет похоже? И сам себя мысленно бьёт по рукам. — Может, ещё по сэндвичу? — спросил Ньютон отвратительно бодрым голосом. — Можешь съесть мой, — предложил Германн, — я всё равно не голоден. — Тогда я хочу с индейкой, — сообщил Ньютон, — там уксус, который ты всё равно не ешь. Он пошуршал обёрткой и сообщил с набитым ртом: — Не паникуй, Гермс. С ребятами всё будет хорошо, я уверен. Германн не решается признаться ему, что боится, в основном, за собственную шкуру. Потому что если с ним что-нибудь случится, то Ньютон останется один. Совсем один.