Семь

Эмма проснулась от внезапного толчка, идущего изнутри, будто кто-то пихнул ее в спину, и она полетела в пропасть. В голове гудело так, словно вчера она перепила виски… Но тот недопитый стакан не мог вызвать эту жуткую головную боль, разъедающую мозг… Что-то другое виновато... Потом пришли воспоминания, и Свон даже зажмурилась от вставших перед глазами картин: Регина, обнаженная, запрокидывает голову под ее ласками, сдается, отдается, раскрывается как цветок… В животе мгновенно вспыхнуло возбуждение, и Эмма повернула голову, сама не отдавая себе отчета, что мечтает увидеть мирно сопящую рядом Миллс. Вторая половина кровати была так пуста, как может быть пуста только та половина, на которой не лежит человек, которого ты отчаянно хочешь. Аккуратно расправленная простыня прикрывала подушку, а дальше склон кровати обрывался, как оборвалось сердце Эммы, которая мечтала решить все возникшие утренние проблемы самым простым и действенным способом. Теперь придется вставать, неловко здороваться, сглатывать комок в горле, придумывать слова, пить нервно кофе, тратить время на ухаживания, пытаться преодолеть смущение… Свон со вздохом откинула простыню, оглядывая свое обнаженное тело. Соски все еще сладко покалывало, и внизу живота поселился узел возбуждения, который бывает наутро после хорошего секса, который хочется повторять снова и снова. Ленивая истома, приятная усталость, когда тело все еще помнит прикосновения других рук, поцелуи других губ и шепот стоит в ушах, сладкий шепот приближающейся любви или того, что люди называют любовью… Но надо вставать, принимать душ и принимать реальность, какой бы мерзкой она ни была… Эмма наскоро помылась, с сожалением вытравливая с себя, из себя запах Регины — чуть мускусный, плотский запах зрелой искушенной женщины, которая давно знает, чего и как именно она хочет. Смывая пену, Свон вспоминала ее в постели — как она себя вела, как двигалась, как ясно выражала свои желания — ничего общего с теми глупыми дурочками, которые только изображают всеведение, а оказавшись обнаженными, смущаются и не могут толком сказать, чего и как хотят. Такие неимоверно бесят своими замашками принцесс, предоставляющими другим право колдовать над ними, а сами не шевелят и пальцем ради удовольствия партнера. Регина точно знала, что делать, и знала, как это делать самой. Она оказалась отзывчивой и страстной любовницей, и если бы Свон не была так уверена, что мадам мэр — натуралка, она бы решила, что у той богатейший опыт в любви с женщинами. Впрочем, это вопрос, который можно прояснить, думала Эмма, спускаясь вниз. Она просто спросит и все… Но все ее вопросы застряли в горле, едва она ступила за порог кухни. Регина в брюках и рубашке сидела за столом и пила кофе. В ее руках была газета, а за ней — впервые на памяти Свон за последние полгода — в окно били прямые и прозрачные лучи солнца, делающие волосы мадам мэра каштановыми. Миллс выглядела потрясающе красивой, и на какой-то дурацкий миг Эмме захотелось, чтобы все было по-настоящему, чтобы эта женщина принадлежала ей, чтобы она сейчас подняла голову и сказала какую-нибудь банальщину, сладкую и розовую, что-нибудь типа «Привет, любимая», а потом можно было бы подойти, погрузить пальцы в ее волосы на затылке, а язык — в ее рот, выдернуть ее с места, сбросить со стола газету и рогалики, и кофе, и джем, и опрокинуть податливое стройное тело, обрывая пуговицы на рубашке… Но в глубине души Эмма твердо знала, что это не будет никогда. Знала еще до того, как Регина Миллс подняла глаза — темные, непроницаемые и ледяные — и из-под красивых бровей на Эмму пролилась волна холодного и непримиримого презрения — такого же, каким оно было вчера, и позавчера, и позапозавчера, и все долгие месяцы до того… Проснись, Эмма Свон, проснись, пробудись от своих дурацких грез — ведь то, чего ты так отчаянно желаешь — и мать, и любовь, и дом, и теплота, и дети, и простое человеческое счастье — только призраки, появляющиеся в Сторибруке после двух-трех стаканов виски, после отчаянного прикосновения к тому, кто утром искалечит твои мечты грубым вторжением реальности, потому что на самом деле никому не нужен ты — вот такой, какой ты есть, с твоими проблемами и душой, всем нужно другое, а что — ты не знаешь, потому что если б знала, дала б им это, а потом отняла бы, чтобы не быть на своем месте, а оказаться на их, чтобы не тебя окунали в лед непрощающего взгляда, а это делала ты, своими руками отнимая у кого-то надежду и уходя от ответственности за все, что ты сделала и пообещала. Никогда никому не говори, что любишь, потому что это обещание, а обещать нельзя, никто не может обещать в безумном городе, где любой может оказаться убийцей, насильником или маньяком… — Доброе утро, — говорит Регина, умная Регина, которая прочитала во взгляде Эммы все, что нужно было прочитать. Тон ее не обнадеживал. — Доброе, — Эмма прошла к кофеварке, остановилась, взглянула на женщину.- Можно? Регина подняла бровь. — С чего бы вам спрашивать разрешения? Насколько я помню, вчера, когда вы пили мой виски, и позавчера… — Не старайся, — перебила ее Эмма. — Я все поняла… Ей немного обидно, но не слишком — на памяти Свон такое количество маленьких утренних драм, что она уже приноровилась воспринимать их как должное — ночью в темноте все любят друг друга, плоть высвобождает в нас главное — исступленное желание просто прикасаться к кому-то, трогать и ласкать, как делали наши пещерные предки, не обремененные моральными законами и нравственностью, когда совокупление было лишь совокуплением и никто не стремился вложить в него больше, чем оно представляло на самом деле — ты хочешь человека, ты говоришь ему об этом, и если он согласен, вы уединяетесь, а потом просто идете и делаете свои дела дальше, не задумываясь, плохо или хорошо вы поступили. И Эмма ожидала, что Регина поведет себя именно так, просто она не ожидала такой чувствительности от себя. Многие женщины были ей приятны, но она не помнила случая, чтобы ей утром не хотелось сбежать. А сейчас, похоже, сбежать хочется именно Регине… Кофе был превосходный, и Свон с наслаждением отпила глоток, опираясь задом о столешницу. Она старалась не смотреть на блестящие на солнце волосы Миллс. Та спокойно читала газету. — Мне пора, — наконец, решилась Эмма. Напряжение внутри нее раздувалось, как воздушный шарик, по мере того, как кофе убывал, а молчание длилось, растягиваясь, как жевательная резинка, которую мальчишка вытаскивает изо рта, держа один конец зубами, а второй наматывая на палец. Когда Свон поняла, что ничего не услышит, она со стуком поставила чашку на стол, надеясь, что Регина хотя бы сделает ей выговор за то, что она могла ее разбить. Но Миллс даже не пошевелилась, будто субботняя газета была самым интересным на свете чтивом. И тогда Эмма поняла, что пора сваливать. Что тут скажешь? Если человек хочет с тобой остаться, он наутро после любви не сидит спиной, делая вид, будто тебя нет. И значит, надо уйти, вытравив обидой все то, что рвет твое сердце. — Мне пора. И ее слова повисли в воздухе. Регина опустила газету, но не обернулась, и Эмме пришлось стиснуть зубы, проходя мимо. Спиной она чувствовала взгляд Миллс, но та продолжала молчать. И тогда Эмма обернулась: — Регина… Но она не успела договорить, потому что брюнетка резко встала, словно ждала этого момента все утро, готовилась и даже придумала слова. Ее непроницаемый взгляд скользнул по телу Эммы и замер на ее судорожно стиснутых кулаках. — Мисс Свон, то, что произошло вчера, ничего между нами не меняет, — произнесла Регина запальчиво. — Надеюсь, вы это понимаете? Кулаки Эммы медленно разжались, и горько-презрительная улыбка расплылась по ее лицу. — Ничего такого между нами не произошло, мадам мэр, — бросила Эмма презрительно. — Банальный трах, ничего особенного… Скулы Регины слегка порозовели, но она натянуто улыбнулась. — Я бы попросила… — Да не парьтесь, я ухожу, — Свон сделала ручкой и пулей вылетела в прихожую, сглатывая горький комок в горле. Ее ботинки заботливо стояли у двери. Испытывая желание что-нибудь сломать, Эмма села прямо на пол, натянула обувь, вскочила и громко хлопнула дверью, выходя. Горло жгло, и она приписала это желанию курить, но сигарет, как назло, не было, и пришлось шарить в бардачке в поисках завалявшейся пачки. Как же так получается, что вчера ты был счастлив, и вот одно-два слова переворачивают все с ног на голову. Эмма затянулась и глянула на окно спальни Регины. Еще пять часов назад в этой самой спальне она слушала стоны Регины, ощущала всем телом ее трепещущее тело, зарывалась лицом в ее шею, распиная ее собой, причиняя сладкую боль, целуя и позволяя целовать… И вот она сидит в машине, выгнанная, как щенок, с которым поиграли и выбросили на обочину за ненадобностью… И теперь надо куда-то ехать, что-то делать, кому-то звонить, а внутри все превратилось в желе, и ты никак не возьмешь в толк, как вернуть все в состояние той непоколебимой твердости, когда тебе никто не нужен и никто не может причинить тебе боль… Она открыла окно, выбросила окурок, стараясь, чтобы он попал четко на тротуар перед воротами Миллс, завела жука и поехала в участок. Солнце скрылось за тучами, и опять похолодало. На асфальте зеркалами отражали небо плоские лужи растаявшего льда. Сторибрук встречал новое утро, и так наступила суббота для Эммы Свон. __________________________________________________ В участке Дэвида не оказалось, и это была первая странность. Второй было то, что он не брал трубку. Эмма позвонила по меньшей мере восемь раз, а потом безучастный голос возвестил «абонент временно недоступен». Успевшая принять душ и выпить три чашки кофе Свон забеспокоилась. К счастью, Грэм был возле участка и вошел спустя пять минут после того, как звонящая Эмма, не здороваясь, завопила «Где, черт возьми, вас всех носит?» — Ну что? — Эй, ходячее недоразумение, ты не можешь сказать, какого черта тут происходит? Почему Нолан трубку не берет? Грэм помолчал. Подобные оскорбления были в духе Эммы — она сыпала ими, не задумываясь, но он сносил их молча — в конце концов, Свон всегда выходила победителем из всех словесных перепалок. — Ты ничего не знаешь? — сказал он, наконец. Эмма насторожилась. — Нееет… — медленно произнесла она, чуя неладное. — А что, опять кого-то укокошили? Грэм, видимо, наслаждался произведенным эффектом. — Ну, если бы ты на работе появлялась… Одним прыжком Эмма очутилась рядом с ним, рванув воротник модной куртки. — Ты, ублюдок паршивый, говори, что произошло, а то я выбью из тебя дерьмо… Грэм отпихнул ее, но не слишком сильно. — Остынь… Дэвид просил передать, чтобы в час дня ты приезжала на лесопилку Спенсера, он назначил ублюдку встречу… Будет его допрашивать… — А почему он трубку не берет? Грэм как-то глумливо улыбнулся, пожал широкими плечами и уселся в кресло Дэвида, подняв ноги на стол. — Ты же знаешь, сегодня суббота… В школе выходной… Эмма поняла, к чему он клонит… Она слышала, что полицейские обсуждали связь Дэвида с Мэри Маргарет, но ее всегда передергивало от сплетен, к тому же она привыкла, что мужики чешут языками похлеще баб, и мало вникала в пересуды. Но кое-что казалось и ей странным — порой Дэвид приходил на дежурство невыспавшимся, в той же одежде, что и накануне, иногда ему звонил кто-то, и он сразу уходил из комнаты, разговаривая приглушенно, будто скрывая предмет беседы. Эмму мало интересовала личная жизнь красавчика Нолана, однако все вместе явно указывало на то, что у него роман. Ничего предосудительного в отношениях шерифа и незамужней училки, конечно, не было, хотя по виду Мэри Маргарет Бланшард выглядела сущим цветочком — всегда безупречно и чопорно одетая, в длинной юбке до пола, в старушечьей кофте, застегнутой у ворота крупной брошью, с огромными очками, водруженными на кончик носа, она выглядела существом абсолютно бесполым, и Эмма втайне удивлялась, что нашел видный и красивый Дэвид в этом синем чулке, словно сошедшем со страниц какой-нибудь Джейн Остин… Впрочем, Остин Эмма не читала, но по ее скудным познаниям в этой области, она была англичанкой, а значит, все ее героини должны были выглядеть как мисс Мэри Маргарет Бланшард. — Прикуси-ка язык, — бросила она Грэму и, проходя мимо, грубо столкнула его ноги, обутые в шикарные ковбойские сапоги, на пол. — И убери свою задницу со стула Дэвида. Грэм и не подумал слушаться. Нагло улыбаясь, он заложил пальцы в проймы жилета и принялся раскачиваться на стуле, глядя на Эмму с масляным блеском в глазах. — Я слышал, что ты ночевала у Регины Миллс, — насмешливо протянул он. Казалось, даже волосы на затылке Эммы встали дыбом от бешенства. Глядя на пухлые губы Грэма, произносящие имя Миллс, она ясно представила, как он целует мэра в том же полумраке, в котором были они вчера, как раздвигает ее ноги и целует шею, царапая щетиной нежную кожу. Глаза у нее заволокло красным туманом, но она сдержалась. — Тебе-то какое дело? — глядя в сторону, спросила она, делая вид, что рассматривает фотографии на столе Дэвида. Грэм усмехнулся. — Да мне никакого… Просто хочу чтоб ты знала… Она любит приближать к себе… И, поскольку Эмма молчала, он добавил насмешливо. — Я имею в виду «приближать», понимаешь? Эмма взглянула на него. — Не понимаю я, к чему ты клонишь, — ровным голосом сказала она. Грэм покачал головой, улыбаясь. — Она такая, да… Ты не успеешь оглянуться, как уже полностью в ее власти… И потом ты будешь ее рабом, станешь выполнять ее приказы, делать все, чего ей захочется, лишь бы она позволила… Он замолчал, и Эмма внезапно поняла, что он испытывал к Регине то же, что она — отвращение, смешанное с сильным и острым желанием, будто они оба хотели не человека, а какое-то красивое и гибкое животное, что само по себе было извращением, но безумно притягательным и, конечно, смертельно опасным. — И потом она выбросит тебя как мусор, когда ты отдашь все, что только у тебя есть… — закончил Грэм. Эмма презрительно и фальшиво скривилась. — Может, тебя и легко использовать, красавчик, думающий только членом, но я ночевала у мэра исключительно потому, что она может оказаться следующей жертвой маньяка… Так что засунь себе в жопу свои домыслы и не думай, что я одна из этих… И проваливай уже на дежурство, пока Дэвид не засек, что ты тут прохлаждаешься… Грэм улыбнулся краем рта, но ничего не сказал. Некоторое время он наблюдал за тем, как Эмма перебирает бумаги, а потом молча встал и удалился. Время до часу дня Свон провела, изучая копии отчетов, сделанные братцами-гномами на местах преступлений. Что объединяло эти четыре убийства? Только две вещи — необычайно жестокий характер злодеяния и грехи, за которые были покараны жертвы. Но обычно маньяк действовал совсем по-другому. Маньяк имел свой характерный почерк, к примеру, один всегда душил жертв, другой — резал ножом, третий — закапывал живыми. А тут совершенно разные преступления. Голда аккуратно зарезали, причем даже не в его лавке. Кстати, осмотр трупа показал, что незадолго до смерти старикашка совершил с кем-то половой акт (Эмма скривилась). Лероя закормили до смерти, Вейла распотрошили как курицу, а Руби… По всему выходило, что убийства совершаются вовсе не ради убийств, иначе маньяк бы методично повторял наслаждение самим процессом. Но Голда, к примеру, укокошили в один момент, а вот над Лероем издевались несколько суток. Еще живой Руби отрезали уши, нос и вырвали передние зубы… Кто же мог совершать подобное, да еще так долго оставаться незамеченным в городке, где чихнувший сосед слышит с другой улицы — "будь здоров"? В половине первого Эмма набрала Дэвида, но он не ответил. Чертыхаясь, Свон взяла куртку и вышла из пустого участка. Утреннее солнце испарилось, как прекрасный сон — на улице подморозило, и мелкие хлопья мокрого снега закружились в воздухе. Эмма натянула на голову вязаную шапку и сунула в рот сигарету. На ум пришли слова Грэма о мэре… Поверила ли она ему? Эмма ни на секунду не обольщалась насчет Регины Миллс. Расчетливая стерва, которая использует людей, а возможно, и убивает их чужими руками. Почему бы и нет? Почему мэру не нанять кого-то во время своей поездки в Бостон, какого-нибудь громилу, который бы смог подвесить Вейла к потолку или чиркнуть ножом по горлу Голда? А Миллс в это время ублажала бы единственного человека, который не верит в ее невиновность настолько, что готов прийти к ней в дом и следить за каждым ее шагом… Алиби безупречно, а Эмма подтвердит, что мадам мэр никуда не отлучалась… Эта мысль молотом стучала в виски, пока Свон старательно вела жука по мокрому асфальту, стараясь объезжать глубокие трещины и громадные лужи на асфальте. В машине отвратительно воняло сигаретами, холодной кожей обивки и просроченной едой. Окно как следует не закрывалось, и в шею дуло, а еще Эмма ощущала легкую внутреннюю дрожь, которая говорила о начале простуды. Но это ничего. Ей бы дожить до вечера, дотерпеть, не разболеться, а там — виски, горячий душ и долгий-долгий сон. Потом она вспомнила, что живет в дыре, где полутеплая ржавая вода с шипением вырывается из забитого дрянью душа, а батареи не работают даже в лютый мороз, и, плотнее намотав шарф на шею, Эмма постаралась отрешиться от гневных мыслей о Регине. Как легко та вышвырнула ее на улицу, получив, что ей было нужно. Обеспечила себе прикрытие, кончила пару раз и — адьос, Эмма Свон. Почему же ее, Эмму, так удивляет то, чего она ожидала с самого начала? Ведь она знала, что Миллс так поступит, знала, черт возьми… Она в бешенстве ударила по рулю, на что жук отозвался почти человеческим стоном... Ровно в час желтая машинка подъехала к территории лесопилки. За серым забором в полтора человеческих роста находилось административное здание — коробка в четыре этажа, внутри которой суетились офисные крысы и пахло документами и неизменной пылью опилок. На КПП Эмму впустили без слов — видимо, Дэвид позаботился об этом. Сам он обнаружился у входа — помятый, с кругами под глазами, он мусолил дешевую сигарету и кивнул, когда Эмма показалась на асфальтированной дорожке, ведущей к входу. — Ты где был? — гневно начала Эмма, приближаясь, но он перебил ее, сплюнув на землю: — Пошли, времени мало. Ладно, подумала Свон, я разберусь с тобой позже, донжуан чертов. Вместе они прошли три коридора, поднялись на второй этаж и оказались в громадной приемной, где за массивным столом сидела молодая красотка-секретарша. — Мистер Спенсер ждет вас, офицер, — пропела она, окинув Эмму полупрезрительным-полузаинтересованным взглядом. Свон давно привыкла к тому, что все натуралки реагируют на нее именно так — подбоченясь, она улыбнулась красотке и, проходя мимо нее за Дэвидом в кабинет, прихватила с ее стола горсть драже. — Спасибо, крошка. Закрывшаяся дверь скрыла от нее побледневшее лицо секретарши. Спенсер ждал их, сидя за столом. Большой просторный офис был похож на офис мисс Миллс — такая же сдержанная роскошь, стиль и явно ощутимый привкус власти. Сам владелец состояния, одетый в безупречный серый костюм, глядел на вошедших как на насекомых — с тем презрением и брезгливостью, с каким король смотрит на последнего нищего в его королевстве. Жесткая складка губ свидетельствовала о том, что если у этого человека и было когда-то сердце, он давно забыл об этом. — Мистер Спенсер, — Дэвид вежливо кивнул. — Шериф, — Альберт поднялся, но руку не подал, только указал на два кресла перед столом. — Прошу вас садиться. Опять меня игнорируют, с тоской подумала Эмма, плюхаясь в кресло и доставая сигареты. — Здесь не курят, мисс… — Свон, моя помощница, — Нолан укоризненно глянул на Эмму. — Она не будет курить… Эмма пожала плечами и фыркнула. — Итак, — Спенсер сел и скрестил руки на столе, вопросительно глядя на Дэвида. — Чем я могу быть полезен? Нолан тяжело вздохнул, словно не решаясь начать. Потом достал из куртки спрятанную за пазухой тонкую папку, молча передал ее Спенсеру и откинулся на спинку стула. Магнат взял папку и долго ее изучал. Эмма пристально следила за его лицом, но оно ничего не выражало — будто сведения, изложенные в документах, никак его не касались. Прочитав все до конца, Спенсер взглянул на шерифа. — И что? — равнодушно спросил он, отбрасывая папку как будто она была дохлой мышью. Дэвид изумленно подался вперед, сдвинув светлые брови. — Что значит «что»? Вы не понимаете, мистер Спенсер? Возле рта Альберта появились брезгливые складки. — А что я должен понимать? — Здесь, — Нолан указал рукой на папку. — Изложено ясно, что вы были в сговоре с доктором Вейлом и собирались подставить мэра Миллс, использовав подложные документы. Теперь Вейл мертв, а вы спрашиваете меня - что? Спенсер перевел взгляд на Свон, заинтересованно слушавшую Дэвида, а потом обратно на шерифа. — Это смешно, — сказал он наконец. — Вы принесли мне эту липу и думаете, что я куплюсь? Я и докторишка? Против Миллс? Я богаче ее в три раза, мне нет резона ее подставлять. Она против меня - ничто... — Вы богаче, но власти у вас меньше, мистер Спенсер, — возразил Нолан. — Вы завидовали ей, потому что все важные решения в городе принимаются исключительно с ее одобрения, и решили занять кресло мэра. Вдобавок у нас имеются сведения, что вы с доктором Вейлом занимались продажей наркотиков, так что простите, но я не верю вам, хоть вы и убедительно врете… Посмотрите на эту фотографию… Он протянул магнату снимок, на котором они с Вейлом стояли в переулке и Вейл держал в руке конверт, очевидно, только что переданный Спенсером. Спенсер пожал плечами. — Доктор Вейл оказывал мне маленькие личные услуги. Это не преступление. — Какого рода услуги? — встряла Эмма. Альберт только глянул на нее и тут же перевел взгляд на Дэвида. Тот молчал. — Он удалял мне бородавки. - Невозмутимо сказал Спенсер. - Вы не знали? У доктора Вейла была обширная частная практика. — И поэтому вы передавали ему деньги в грязной подворотне? — уныло спросил Нолан, а Эмма уже начала понимать, что неуязвимость Спенсера была настолько очевидна, что их присутствие здесь начинало напоминать клоунаду. Брови Спенсера поднялись, и он чуть улыбнулся, подаваясь вперед. — Ну и что? Это запрещено законом? — Ладно... Что насчет вашей почты? — Дэвид кивнул на папку. — Емейл, пришедший от Вейла вам… про Горгону и прочее… Там в папке есть копия... Альберт встал и прошелся по кабинету, заложив руки за спину. — А вы сможете доказать, что это письмо адресовано мне? Мало ли кто такой мистер С.? Я этого знать не могу… Вы, - он сделал многозначительную паузу. - Тоже не можете... Да и Горгона… Хммм… Какой-то бред сумасшедшего... - Я знаю, что вы хотели сместить Регину Миллс, - упрямо повторил Дэвид, глядя в пол, как мальчик, которого поймали за руку, а он, упорствуя, продолжает настаивать на невиновности. Альберт Спенсер остановился и посмотрел на шерифа, чуть улыбаясь. — Вы решили, что прищучили меня, Нолан? Ваша Регина Миллс ничего не может в этом городе. Мы дали ей иллюзию власти, иллюзию того, что она что-то может, но на самом деле она лишь пешка. Я владею всем, даже воздухом, которым вы дышите, шериф… Всем в этом городе, и люди, которые здесь живут, не знают, что именно я позволяю им жить. Пить воду из моих труб, есть еду, пить спиртное, гадить в мои толчки! Да даже отбросы, которыми питаются бомжи на помойке — это мои отбросы! Даже крыса, которая живет в подвале каждого дома, принадлежит мне! И вы думаете, что мне есть дело до тупой выскочки Миллс, которая только и умеет, что красиво выглядеть на выборах, а сама сидит в своей башне из слоновой кости и ничего не подозревает! Да она никто! Ноль без палочки, зеро, дырка от бублика! И вы могли подумать, что мне есть до нее дело? Его глаза сверкали, когда он ткнул пальцем в сторону Дэвида, распаляясь все больше. В уголках его рта скопилась слюна. — Ваша жалкая зарплата, ваша машина, ваша жизнь — все это принадлежит мне, шериф! Вы думаете, что нашли что-то стоящее? Попробуйте сделать хоть шаг против меня, и вы увидите — первой полетит именно ваша голова. Вас вышвырнут из города, и никто нигде не возьмет вас на работу с той репутацией, которую я вам создам! - Ах ты, ублюдок! Дэвид вскочил, но Эмма успела перехватить его. — Пошли, — проговорила она, обхватив своего начальника обеими руками. Тот, с раздувавшимися ноздрями, тяжело дыша, смотрел на Спенсера с нескрываемой ненавистью. — Нам надо уходить, Дэвид, пожалуйста, — Эмма тянула его к двери, преодолевая сопротивление. — Здесь все ясно… Пошли же… — Мы еще встретимся, — зло бросил Дэвид и развернулся к выходу. Эмма последовала за ним, и они почти достигли двери, когда сзади раздался издевательский голос Спенсера: — Если МНЕ это будет угодно, мистер Нолан… Дэвид с яростью развернулся, но Эмма снова успела его перехватить, вытолкала в приемную и захлопнула дверь снаружи. — Очень миленько у вас, дорогуша, — бросила она секретарше, уходя вслед за стремительно шагающим шерифом. _____________________________________________________________________ Нолана трясло. Он бросился в машину, не обращая внимания на Эмму, пока она закуривала, стоя в двух шагах у своего жука, но двери не захлопнул и мотор не заводил, просто сидел, глядя прямо перед собой. — Черт! — повторял он, ударяя по рулю, совсем как Эмма недавно, только его машина не стонала, а скрипела. — Черт, черт, черт! — Успокойся, — Эмма сплюнула в лужу, глядя на начальника с затаенной жалостью. — Этого следовало ожидать… Он самый влиятельный хер в этом городе, а ты хотел его взять с такими косвенными доказательствами... — А не пошла бы ты, Свон, — Дэвид взглянул на нее покрасневшими глазами. — Что ж ты раньше молчала, раз такая умная? — А ты разве меня слушаешь? Да и вообще, ты же отсутствовал, где я могла тебе все это сказать? Тебя не было, малыш Дэви... По лицу Нолана пробежала тень вины, но он быстро овладел собой. — Я все равно его прищучу, — буркнул он, стискивая зубы. — Мне просто нужно больше времени… Найду доказательства и плюну ему в рожу... — Да это бесполезно, — Эмма бросила окурок. — Лучше давай подумаем над версией, что Регина наняла кого-то ради всех этих убийств… Я тут прикинула кое-что... — Поехали в участок, — Дэвид хлопнул дверцей. - Здесь не лучшее место обсуждать это... __________________________________________________________________________ — Это бред, — говорил он спустя два часа, когда Эмма вернулась к своей свежеиспеченной версии о причастности Миллс к убийствам. — Никто новый в город не приезжал, ты же живешь в единственной гостинице в Сторибруке, всяко бы заметила чужака. Как могла Регина протащить сюда профессионального убийцу с задатками маньяка и сделать так, чтобы его никто не видел и не спалил? — Значит, — Эмма откусила от пончика с шоколадным кремом. — Она наняла кого-то из города. Дэвид, стоящий у окна, потянулся так, что кости хрустнули, и хмуро взглянул на нее. — Кого? Кто настолько умен, что смог бы четырежды совершить страшное преступление и не оставить следов? Эмма пожала плечами. — Не знаю… может, ее прихвостень Грэм? Может, кто-то еще из бывших… С кем она спала до Грэма? Нолан прищурился, будто уловив за словами Эммы скрытый смысл, а она почувствовала, как вспыхнули щеки. — Она ни с кем не спала… Ну, ходили слушки про одного парня с окраины… Джефферсон, кажется, так его зовут… Странноватый малый, живет один в особняке, никуда не выходит… Кстати говоря… Их взгляды скрестились, и Дэвид покачал головой, как бы соглашаясь. — Ты, возможно, права… Только у нас все равно нет мотива… Зачем Регине убивать тупого пьяницу с лесопилки, шлюху и местного антиквара? Даже и чужими руками? Эмма не знала. Она знала только то, что ее злость на Регину Миллс никогда не была столь сильной. Некий Джефферсон, Грэм, она — всех этих людей и бог знает кого еще Регина использовала, портила, как малыш игрушку, и выбрасывала за ненадобностью. Что же это за человек такой и какая сила способна преодолеть тьму, обуявшую эту душу? - Ладно, - Нолан распахнул дверь и шагнул за порог, натягивая куртку. - Я наведаюсь к этому Джефферсону, а ты оставайся тут и охраняй участок. Скоро сумерки... Зачем он сказал это? Сумерки? Эмма рассеянно посмотрела за окно. Тусклый день скоро перейдет в не менее тусклый вечер. Разве это имеет значение? Ей некуда ехать... Могла бы сейчас прижимать к себе теплую и податливую Регину. Могла бы, если бы те красивые губы не произносили только ложь... А как они умели целовать? Как можно одновременно кого-то так целовать и лгать ему, пытаясь погубить? Как это допускают?Ах ты, чертова сука Миллс... будь ты трижды проклята!</i> ________________________________________________________________________________ Громкий стук оторвал ее от бесцельного разглядывания горящих дров в камине. Регина, сидящая на диване в библиотеке, почти испуганно оглянулась на дубовую дверь. Она никого не ждала. Генри опять ночевал у учительницы, а за окном, где сгущалась предвечерняя тьма, мокрый снег превратился в настоящий осенний ливень. Мадам мэр встала, опасливо выглянула в холл. Стук повторился. Подойдя к выходу, Регина распахнула дверь. На пороге стояла Эмма — взъерошенная, мокрая с головы до ног, влажные пряди волос облепили лицо, на котором горели глаза — горели так ярко, что Миллс захотелось прикрыться. Не говоря ни слова, Свон шагнула внутрь, захлопывая дверь с такой силой, что Регина отшатнулась. Ей было по-настоящему страшно. Грудь Эммы быстро вздымалась, когда она смотрела на Регину, смотрела с такой яростью, что, казалось, еще секунда — и Свон ударит ее. - Генри дома? - с нажимом спросила Эмма. Регина, мотая головой, попятилась назад. Руки Эммы схватили ее за предплечья, притягивая к себе. Губы встретились с неистовой силой, одной рукой Эмма взяла Миллс за затылок, словно удерживая, хотя Регина и не думала сопротивляться. Ледяная кожа Эммы, ее промокшая насквозь одежда и одновременно горячий рот, впившийся в ее губы — все это заводило с неимоверной силой. Пальцы Эммы погрузились в волосы на затылке, сжимая их до боли, вторая рука крепко прижимала Регину за талию, пока они целовались в напряженной тишине. Затем Эмма, не разрывая поцелуя, рванула блузку Регины, обрывая маленькие пуговицы, обнажая бюстгальтер, а губы ее опустились на шею, оставляя следы засосов. Пальцы у Эммы были ледяными, и когда она нетерпеливо задрала бюстгальтер, не имея терпения и сил снять его, и обхватила горячий сосок, Миллс не удержалась от громкого стона. Не прерывая поцелуя, Эмма подтолкнула Регину назад, к трем ступенькам, которые вели в холл, и повалила ее на спину. Ее промокшая куртка полетела в одну сторону, майка — в другую, пока рот исследовал грудь Регины, которая уже не стесняясь, стонала в голос. В голове у Эммы стучал молоток, ей уже было не холодно, напротив, ее съедал внутренний жар, и она, задыхаясь, рвала застежку на брюках Регины, которая услужливо изогнулась, помогая чуть приспустить брюки с бедер. Эмма угнездилась сверху, покусывая сладкий сосок, рука ее провела по животу, отчего Миллс еще громче застонала, подаваясь бедрами вверх, отчаянно желая того, что Эмма хотела ей дать, и спустилась вниз, обнаружив Регину страстно желающей, мокрой до неприличия, и едва она скользнула в нее пальцами, как почувствовала руки мэра на своих джинсах, мешающие полностью слиться с телом Регины, они пытались расстегнуть пуговицу. Эмма протестующе замычала, желая полностью владеть моментом, но Миллс уже справилась с молнией и просунула руку в джинсы. Перед глазами все заволокло туманом, острое наслаждение пронзило Свон, она неконтролируемо двинула рукой, причинив Регине боль, а затем подняла голову. Так, соединенные этим странным способом, одна чуть полулежит на другой, они несколько секунд смотрели в глаза друг другу, а затем Эмма перевела взгляд на покусанные губы Регины. Язык скользнул между ними, нежно погладил, и свободная левая рука Миллс поднялась наверх, обхватывая Эмму за плечи. Им обеим не понадобилось многого — сама поза, жаркая влага на пальцах, ощущение взаимного наслаждения привели их к финалу почти сразу. Обессилевшая Эмма уткнулась лицом в грудь Миллс, ощущая под губами нежный сосок. Внутри все тряслось. С момента, как она вошла в дом, прошло ровно восемь минут. __________________________________________________________ - Откуда этот шрам? Регина лениво обвела кончиком пальца красную отметину на бедре Эммы, которая лежала рядом с ней, положив голову ей на грудь. Поза у обеих была явно не для обложки журнала - у Эммы джинсы приспущены до колен, брюки Миллс запутались в щиколотках, а выше пояса Свон обнажена, тогда как Регина в разорванной рубашке. Губами Свон ощущала пот на виске и щеке Регины, а грудью - ровный стук ее сердца. Они так и не встали со ступенек, просто передвинулись чуть выше... Эмма подозревала, что для мадам мэра заниматься любовью на полу - настоящая диверсия. - Один пьяница пырнул меня ножом во время ночного дежурства, - Эмма не удержалась и опустила голову на изгиб плеча Регины. Может, ей повезет, и Миллс не будет убегать от нее хотя бы пять минут? Ее рука скользнула по гладкой коже, и щекой Свон услышала сладкий звук - дыхание мэра на миг прервалось. Ленивая ласка продолжалась, пальцы бежали все ниже, но тут Регина удержала руку Свон, как-то натянуто и горько усмехнувшись. - Ммм... давай хотя бы встанем... перейдем в спальню... - так непривычно было слышать робость в голосе этой всегда уверенной женщины, пусть даже мгновение назад она расцарапала Эмме всю спину своими острыми ногтями, но даже в страсти Регина оставалась сильной, а тут.. . Эмма хотела возразить, что ей все равно, где лежать с Региной, но почему-то не стала. Молча кивнув, она поднялась на негнущиеся ноги. И тут в кармане красной куртки зазвонил телефон.