Новый день

      Эрик мучился. Мучился из-за собственного бараньего упрямства, с которым ничего поделать было нельзя. Если бы мужчина проявил хоть каплю желания поговорить, то он, несомненно, уже сжимал бы в объятиях ее, Кристину. Но нет! Этот невыносимый человек изо всех сил стремился сжаться в своем углу, исчезая при любых попытках с ним заговорить.       Кристина видела это все время.       Она страшно злилась.       Нет, девушка переживала тоже, но злилась на мужа она много больше.       Иногда Эрик был совершенно несносен. Она просто не знала, что с ним делать, как бороться с этим напыщенным идиотом, который не хотел хоть на минуту забыть о собственных проблемах.       Хуже всего было то, что Эрик терзал рояль.       Кристина помнила прекрасно, что такое разгневанный Эрик в сочетании с «Торжествующим Дон Жуаном». Это она бы смогла перенести: в музыке была совершенно внеземная красота, рожденная отчаянием, страстью и болью... О, как была прекрасна эта музыка ужаса! Кристине начинало казаться, что Эрик заставил ее полюбить его лишь своей музыкой, идеальной в соответствии его душе. Может, музыка и впрямь была душой ее угрюмого гения?       Если так, то сейчас эта душа стонала, выла и кричала.       Это была не музыка. Это была истерика.       Кристина не могла понять, что ей нужно сделать, чтобы прекратить эту детскую истерику сумасшедшего.       Очевидно, нужно было просто запретить Эрику прикасаться к инструменту, попытаться успокоить его... но Кристина не понимала, как это сделать: стоило ей войти в спальню, где Эрик и затаился, подобно пауку, он тут же вскакивал из-за рояля, какими-то невероятными ужимками и фокусами умудрялся просочиться мимо девушки и исчезал, возвращаясь лишь после того, как Кристина запирала за собой дверь.       Так продолжалось третий день.       Ночи Эрик проводил в гостиной, старательно прячась от уже окончательно расстроенной Кристины.       Она плакала, не понимая, как заставить Эрика вернуться к ней. Как сделать все прежним, вот в чем вопрос. Кристина металась, пробуя уже подойти к нему напрямую. Все было тщетно.       А потом... потом он просто перестал сражаться против ушей Кристины, маленького Жака, который был напуган даже сильнее девушки, и доведенной до крайности мадам Жоли.       Эрик просто целыми днями сидел в кресле, смотря в одну точку, и Кристина не могла вытащить его из этого состояния. Это было еще страшнее первой реакции: музыки. Было такое чувство, что мужчина совершенно обессилел.       Девушка сидела рядом с ним как-то вечером, держа мужчину за руку. Эрик не реагировал. Вообще. Совсем.       Безучастно смотрел в пламя.       Лицо его было открыто, и в желтых, будто стеклянных, глазах, не было никакой жизни.       Губы его беззвучно шевелились.       Кристина не понимала, что с ним.       Она уже не плакала, только молилась, чтобы он вернулся к ней таким, каким был.       – Эрик... – говорила она, с надеждой глядя на него. – А я сегодня купила новое платье. Оно золотистое, совсем как твои глаза. Пожалуйста, давай сходим на прогулку.       Молчание.       – Хочешь, я позову Жака? Ты соскучился по нему?       Молчание.       – А там сегодня такая красивая ночь... и звезды сияют, слышишь? А мне так нужен мой ангел, мой ангел музыки! Ну почему ты совсем не хочешь говорить со мной? Ты сердишься?       Молчание.       От бесконечного молчания Кристине начинало казаться, что она говорит с куклой.       Но Эрик, стоило ей попытаться прикоснуться к нему всему (держать за руку он разрешал), резко дергался, вставал и уходил все так же молча, едва ли не спотыкаясь на каждом шагу.       Он возвращался в спальню, ложился на кровать в одежде и смотрел в потолок. Потом, когда Кристина приходила, вставал и снова шел к огню.       Так продолжалось около недели.       Спал ли он? Сомнительно.       Ел ли? Более, чем сомнительно.       Все попытки Кристины накормить его были бесполезны.       Она сдалась.       Молча смотрела, как Эрик молча мучает себя.       Плакала беззвучно.       В доме воцарилось молчание.