Flares

В городе становилось все теплее и теплее, а в жизни Джона все оставалось по-прежнему. Каждый день он просыпался, уже уставший, без аппетита впихивал в себя завтрак и уныло плелся в школу, по дороге отвлекаясь на бабочек и птичек. С приближением к школе в его душе нарастало трепетное ожидание пополам со страхом. Алекс всегда приходил раньше него, и при мысли о встрече Джон забывал даже о своей боязни получить плохую оценку, сопровождаемую скандалом дома. Вот недавно Джон зашел в аудиторию, а там был один Алекс и больше никого. Джон замер на пороге, не решаясь войти, и едва не задохнулся, пока рассматривал милые черты склонившегося над книгой Алекса: его сосредоточенный взгляд, его приоткрытый рот, небрежно собранные волосы, руку, подпирающую подбородок... А потом Алекс поднял голову и, насмешливо улыбнувшись, спросил: – Джон, тебе кажется, что я тебя в аудиторию не пускаю, или как? Пришлось утихомирить дико стучащее сердце и проследовать за парту – подальше от рыжего огонька, иначе успокоиться до конца учебного дня будет невозможно. Что бы Джон ни делал – он всегда чувствовал себя виноватым. Как ему только наглости хватило полюбить такое красивое существо? Конечно, виноват, бессовестная тварь, стыдно должно быть! Еще и смеет мечтать о нем ночами, и представлять себе такие вещи, о которых приличный человек вообще думать не должен. Виноват! Почему у него до сих пор не самые лучшие оценки в классе? Почему у него не ладится с математикой и химией? Опять отец будет на него кричать, тупицу такого! Конечно, виноват, тут и спорить не о чем. Занимается вечно всякой ерундой, рисует, смотрит дурацкие фильмы, рассматривает все, что летает, плавает и прыгает, лучше бы учился! Мир еще не видывал более бестолкового лентяя, чем Джон Лоуренс, и это совершенно точно. Иногда Джон пересматривал свое прошлое, пытаясь понять, был ли он всегда таким плохим или же он был хорошим, но в какой-то момент все пошло наперекосяк. Ничего хорошего о себе Джон вспомнить не мог. Он только всегда учился и всегда не успевал то, что должен, он всегда уставал, у него всегда болела голова, его всегда тошнило, и он никому не решался признаться, что с утра до вечера будто барахтается в каком-то мутном водовороте, из которого никак не выкарабкаться. Он всегда бывал виноват и всегда бывал наказан. Если поднять совсем старые воспоминания, вязкие, как ил на дне озера, можно смутно припомнить, как его таскали за волосы и куда-то швыряли, как он мотал головой, не в силах поверить в собственную беспомощность, и сжимался в комочек, надеясь, что его пожалеют и перестанут, и это никогда не помогало. Но это было давно, Джон не помнит, не хочет помнить. Почему-то отец никогда не наказывал его младших братьев, не ругал их, не требовал от них ничего, а когда они были поменьше, то даже иногда усаживал их к себе на колени и, приласкав, о чем-то расспрашивал. Джон тогда тихонько выглядывал из дверной щелки и убеждал себя, что он уже взрослый парень – целых десять-одиннадцать-двенадцать лет – поэтому его совсем не надо обнимать и гладить, а потом шел к Бену, чтобы тот спросил, как у него дела и не хочет ли он чего-нибудь. Но раз с братьями все в порядке, значит, Джон сам во всем виноват? Верно же? Опять виноват. Ему вовсе не хотелось быть плохим и виноватым, напротив – он был бы счастлив беспечно веселиться, как его одноклассники, ходить в кино и с кем-нибудь нежно там обжиматься, и, о ужас, гулять по ночам, а может быть, даже просыпаться в чьей-нибудь постели, и не чувствовать при этом никаких угрызений совести. Но разве ему так можно? Он – надежда семьи, и его судьба – всю жизнь работать «в поте лица», как отец. Только вот почему-то не хочется, а раз так, значит, виноват. Опять виноват, всегда. Разве было когда-нибудь по-другому? Но как радостно было смотреть на дорогое рыжее создание и мечтать! Что, если бы Джон был другим – смелым, красивым, успешным, уверенным в собственной исключительности, если бы он был очень привлекательным, разве Алекс не ответил бы на его чувства? Конечно, ответил бы, и сидел бы за одной партой с Джоном, а не с тем чертовым британцем, и все бы знали, что они вдвоем, и они обнимались бы на перемене, но Джон совсем не уверенный и не успешный, и ни разу не красивый, и Алекс на него не посмотрит никогда-никогда... но мечтать-то не запрещено! И Джон мечтал. Витал в облаках на уроке, пока учитель не начинал его отчитывать, дома, пока не понимал, что уже вечер, а домашнее задание до сих пор не сделано... Тогда Джон приходил в себя, выбирался из осыпающегося обрыва долгов и хвостов, подтягивал учебу, но в итоге все равно скатывался обратно в мечтания. В блокноте были уже не только рыбки, но и любимое веснушчатое лицо, обрамленное непослушными кудрями – он подкрашивал их красной ручкой – а вокруг целая уйма сердечек. Джон не очень много знал ласковых слов и жутко стеснялся их произносить даже мысленно, но ради Алекса он вспомнил все, какие знал, и даже нашел новые, только вот Алекс об этом не догадывался. В общем, это были самые нежные и самые несчастные чувства, которые только можно было себе вообразить. Не умея держать это в себе, Джон ступил на очень подлый и опасный путь. Он стал подсовывать в рюкзак Алексу своих рисованных лошадок, черепашек, птичек, розочки, ромашечки и розмариновые кустики. Затем, с помощью шпионских (фейсбучных) методов он выяснил, что Алекс любит сладкое, хотя почему-то никогда его не покупает. Джон заподозрил, что у рыженького не все хорошо с финансами, и такая щемящая жалость заполонила его сердце, что отныне значительная часть выдаваемых отцом денег стала уходить на вкусности, которые тайно подбрасывались в рюкзак Алекса. Алекс периодически постил его рисунки в фейсбуке, рассуждая в комментариях с друзьями о том, что бы это могло значить. Каждый раз, как в ленте появлялся такой пост, Джон с восхищенным вздохом прижимал смартфон к груди и шептал все те ласковости, которые у него связывались с его милым. Джон чувствовал себя полным болваном, Алекс хрустел вафельками на переменах. Жизнь шла своим чередом.