Если ты сможешь меня простить

      Ник сидел, закрывая сломанный нос руками, и шипел от боли. — Не трогай, — я отдернул его руку от лица. Кровь капала на пол, ее было много. — Тебе в больницу надо. — Не надо. — У тебя нос сломан, и ты истекаешь кровью. — Похуй. — Не будь придурком, я отвезу. На повороте сменив направление, я вырулил на главное шоссе и, ориентируясь по навигатору, начал выяснять адрес ближайшей больницы. — Кто это были? Что ты вообще делал на этом мосту? — Чего? — Ник явно плохо соображал, морщась от боли, он поднял на меня глаза. — Ты знаешь их? Что они хотели? — Я гуляю здесь часто, просто прихожу вечерами, когда не работаю. А эти…- он снял футболку, которая и так уже сильно пропиталась кровью и, скомкав ее, приложил к разбитому лицу. — Они знают меня… что я — пидор, этот главный — Денис, он видел меня с клиентом после клуба. Они вымогают деньги, а когда мне нечем платить, избивают, забирают вещи. От его слов по коже пробежал холодок. — И ты никуда не обращался? — А куда? В мусарню? Там я уже тоже отхватывал, — он невесело улыбнулся. — Ну, а друзья, неужели совсем не у кого помощи попросить? — Нет у меня никого, — Ник сказал это абсолютно будничным, ровным тоном, просто констатируя факт. Мне было сложно представить, каково это, вот так — жить в полном одиночестве, потому что даже у меня были друзья. Я не стал больше его мучить, и до больницы мы ехали молча. Я изредка поглядывал на него, отмечая, что вид у него и без разбитого лица болезненный. Он был настолько худой, что казалось, выпирающие тонкие ключицы при очередном движении прорежут кожу. Тонкие пальцы, сжимавшие футболку, были длинными, как у высоких людей, и при своей худобе Ник казался высоким, хотя по-настоящему его рост был где-то метр семьдесят пять, я знал это, потому что он был сантиметров на восемь ниже меня. Я видел, что ему становится хуже, кровотечение сейчас было не так интенсивно, но не прекращалось полностью. — Поворачивай здесь, — сказал Ник, автоматически положив руку мне на запястье, другой же указывая на дорожный знак с красным крестом. — Больничка уже через сто метров. На моей коже остался кровавый след его пальцев. И тут я вспомнил, что говорил Глеб сегодня утром по телефону. Мальчишку изнасиловали, у него может быть ВИЧ. Меня обдало волной брезгливости и раздражения. Я повернулся в его сторону, собираясь сказать что-то грубое по этому поводу, но увидев обнаженные, сгорбленные плечи, и то, как он оперся головой о собственную руку, зарываясь тонкими пальчиками в светлые пряди вьющихся волос, пачкая их собственной кровью, вся злость куда-то испарилась. Напоминать мальчишке о том, что у него может быть еще и ВИЧ, было бы уж очень жестоко с моей стороны. — Ну все, выходим, — сказал я, припарковав машину на больничной стоянке; было около часа ночи, и с парковкой проблем не оказалось. Ник клевал носом и выходить не торопился. — Никит, приехали, — я коснулся его плеча, немного сжал его. Кожа была нежная и теплая. Только сейчас я понял, что на нем была лишь футболка, когда я увидел его среди тех парней у моста, а на дворе стоял конец октября. — Где твоя куртка, кстати? — Там осталась у кого-то из них. — Понятно. Я достал с заднего сиденья свой свитер и отдал Нику. — Что это? — Одевайся, не пойдешь же ты голый, на улице не май месяц. Он отложил в сторону окровавленную тряпку, которая перестала быть его футболкой и осторожно развернул свитер. Я ждал, пока он оденется, но что-то процесс затянулся. Ник морщился от боли, не в силах натянуть на себя кофту. — Что не так? — Рука че-то болит, не могу выпрямить. Только сейчас почувствовал, наверное, отбили, — и снова этот будничный тон в его голосе, даже не по себе от такого безразличного отношения к собственным проблемам. — Давай помогу. — Да ладно, я так пойду, — он попытался открыть дверцу и выйти из машины, но я удержал его за руку. — Ты не пойдешь голый по улице. Я надел на него пресловутый свитер, помогая продеть руки в рукава, Ник пару раз прыснул от боли, но все-таки вытерпел процедуру. — Теперь пошли.       В больнице выяснилось, что у него перелом носа со смещением и трещина в правом предплечье. — Перелом в области переносицы, смещение. Нужно вправлять, — констатировал дежурный травматолог. — Это больно? — спросил Ник, полусидя лежавший на больничной кушетке в смотровом кабинете. Ну, хоть что-то его беспокоит. — Ну, скажу честно, приятного мало, можно обезболить местно, но смысл? Это займет пару секунд, я сделаю репозицию руками. А вас можно в коридор на пару слов, — последняя фраза врача была адресована мне. Я посмотрел на Ника, который был белым, как бумага, и вышел вслед за врачом. — Нужно будет подписать согласие на манипуляции, мальчик же несовершеннолетний, вы его брат? — Нет, знакомый, и ему вроде есть восемнадцать. — Тогда нужен паспорт, мы должны оформить.       Я зашел обратно в смотровой кабинет. — Где твой паспорт? — Был в сумке, а зачем он тебе? — Не мне. Нужно согласие от тебя на операцию. Ты же совершеннолетний? — Да, — в этом «да» мелькнуло что-то похожее на ложь, но я не придал этому значения. — Тогда я сейчас до машины за сумкой, а ты будь здесь. Я уже хотел выйти, но Ник позвал: — Саш. Я обернулся и вопросительно на него посмотрел. — Пусть мне сделают наркоз, ну или хотя бы обезболят как-то. В голубых глазах плескался страх: детский, необузданный страх боли. Сердце сжалось. — Не бойся, я договорюсь. — Угу, — Никита как-то сник, и я понял, что он мне не верит. — Слышишь? — Что? — Я сказал: договорюсь, тебе не будет больно. Он лишь еле заметно улыбнулся. — Доренский Никита Владимирович, 11 апреля, 1996 года рождения. Так, восемнадцать есть, — констатировал дежурный врач, записывая данные Ника в журнал.- Все, можно приступать. — Доктор, я хотел попросить, можно мальчику наркоз или обезболить как-то, только не местно? — Я вас умоляю, при таких операциях не делают общую анестезию, это не целесообразно из-за нескольких секунд, я могу только обколоть новокаином. — Нужно, чтобы Никита не чувствовал боли, так что позовите сюда анестезиолога, — я вложил в ладонь доктора пятитысячную купюру. Посовещавшись в коридоре, врачи подошли ко мне огласить вердикт. Первым начал высокий, темноволосый мужчина в белом колпаке. — Мы сделаем поверхностную анестезию. Внутривенно подадим лекарство, но наркоз будет не глубокий, так что пациент, возможно, будет постанывать и чувствовать несильную боль. Но придя в себя, ничего не вспомнит. — Ну это лучше, чем ничего, — пожимая руку анестезиологу, я расстался с еще одной пятитысячной купюрой. — А что с рукой? — обратился я уже к травматологу. — Так как там трещина, гипс накладывать не будем, обойдемся лангеткой. Две недели руку нельзя нагружать. Потом нужно будет сделать повторный рентген.       Прошло минут пятнадцать и дверь операционной открылась. — Можете забирать вашего знакомого, — доктор вышел, снимая перчатки. — Я же говорил, наркоз был не нужен, только отходить будет долго. Я вправил нос и сделал внутреннюю тампонаду. Повязка из гипса на переносице, носить пять суток, потом можете снять. Да, и скажите родителям мальчика, что пить нельзя пару часов, пока полностью от наркоза не отойдет. Я донес Ника до машины и пристегнул ремнем безопасности. Оставлять его в больнице я не стал, да никто его и не оставлял, а бросать парня там одного, отходящего от наркоза, совесть не позволила. Он был под моей ответственностью начиная с того момента, как я остановился у этой обочины. С врачом я договорился, чтоб ментов не вызывали и не опрашивали Ника о случившемся. Все равно заявление он писать бы не стал, не хотел проблем еще и из-за этого. Я доехал быстро, спать уже не хотелось, и по дороге домой я смотрел на желтый свет пролетающих мимо фонарей, пытаясь принять решение, что делать с ним дальше, пока он спал рядом. В любом случае переночует у меня, а утром отправлю домой. Тут я вспомнил, что не сказал врачам про возможный ВИЧ Ника, но, может быть, он и сам предупредил. В любом случае, они были в перчатках. Проснулся я рано, Ник спал на диване в той же позе, как я его и оставил. На утро у меня был запланирован спортзал и тир, а после нужно установить слежку за объектом. До исполнения заказа оставалось меньше недели.       Ник зашел на кухню, когда я взбивал в блендере протеиновый коктейль. Вид у него был, мягко говоря, помятый. — Привет, как ты? — Не очень, — он все еще был в моем свитере, на шее запеклась кровь и от него пахло больницей. Он потрогал гипсовую повязку на переносице и тяжело вздохнул. — С работой пока придется попрощаться. — Видимо да, — сказал я, потому что нужно было что-то сказать. В комнате повисла неловкая тишина. — Ну, я пойду? — Ник вопросительно посмотрел на меня, ожидая разрешения. Конечно, он помнил нашу первую встречу и вел себя не без оснований настороженно. — Кофе будешь? Я только что сварил, — спросил я из вежливости и тут же осекся, вспоминая, что последовало за тем, когда последний раз я предлагал ему кофе. Он видимо тоже это вспомнил, отчего нервно сглотнул. — Послушай, — Ник развернулся ко мне на стуле, что стоял около закругленной барной стойки, заменяющей стол, на совмещенной с гостиной кухне. — Если я что-то должен тебе за помощь — скажи. Я ведь знаю, ты помог мне, и я благодарен. — А против чего ты не возражаешь? — В смысле? — Ну, что бы ты мог для меня сделать? — Не знаю, предложи варианты… — Полагаю, ты в курсе, чего я хочу, но, как мы уже выяснили, ты против этого, — я смерил его изучающим взглядом и отвернулся перелить коктейль из блендера в стакан. — Я не собираюсь быть у тебя в долгу. Когда я повернулся, то увидел, как мальчишка расстегивает молнию на джинсах, обреченно опустив голову. — Я только в душ схожу быстро… — Эй, ты чего? Не надо, — сказал я уже серьезнее, — я пошутил, ты ничего мне не должен. И ты вообще не должен делать того, что не хочешь ни со мной, ни с кем-либо еще. Ты ведь не хочешь? — я пристально посмотрел на него, понимая, что где-то в глубине души жду, что он согласится. — Не хочу. — Вот видишь. К тому же эта конструкция на твоем лице, ты не обижайся, но она особо не возбуждает. — Я правда могу идти? — Можешь. Он начал снимать с себя мой свитер, оголяя плоский живот. Член нервно дернулся. — Не надо, оставь себе, — нервы сдавали, я был в шаге от того, чтобы переменить решение. — Не пойдешь же ты голый. — Я ведь тут на седьмом живу. — Я в курсе, но все равно, оставь себе. Ник прошел к двери, взяв с полки в прихожей свою сумку и телефон. — Спасибо, правда… — он растерянно еще раз посмотрел на меня и, перешагнув порог, закрыл за собой дверь.       Оставшись один, я подошел к дивану, на котором этой ночью спал Ник, нужно было собрать постельное белье, но я как-то завис с подушкой в руках. Она еще хранила его тепло и запах. Надо же, ему и правда есть восемнадцать.