Тот, кого называют сэр Дис

      Я освобождаюсь от плена сладкой дремы, когда циферблат стоящих на сейфе часов зеленым цветом высвечивает пятнадцать ноль-ноль. Перед уходом Тузи передал мне, что все согласились на вечеринку, а ещё то, что она будет в городском парке в пять вечера. Что же, биологические часы меня редко подводили. Я встаю с кровати и сладко потягиваюсь с негромким выдохом, еще раз смотрю на часы и выхожу из номера. Стараюсь спускаться осторожно, чтобы не встревожить этого фиолетового идиота. Меня поселили на втором этаже, и, когда я начал спускаться, ступеньки под ногами предательски затрещали.       Я остановился и чуть наклонился, чтобы открыть себе обзор на выход из гостиницы. Смотрю на стол и вижу мерно храпящего Тузи, развалившегося на белом стуле на колесиках. Я с улыбкой спускаюсь с лестницы и подхожу к стоящему у стены железному ящику, на котором висит тяжелый замок из блестящего металла. С той же улыбкой вытаскиваю из кармана брюк заколку и начинаю ковыряться в замке, встав перед сейфом на четвереньки. Минута, и хорошо смазанный замок тихо щелкает, а моя лапа аккуратно кладет защитный металл на пол. Я приоткрыл дверцу и выгреб из сейфа Тузи все деньги. В основном там были мои пятьсот долларов и куча мелких бумажек в один, два доллара, а также в углу была стопками сложена мелочь различных номиналов. С улыбкой закрываю дверь, поднимаю с пола замок и тихо защелкиваю его в прежнее состояние. Судя по количеству денег в сейфе — посетители тут редкое явление, так что пропажу обнаружат нескоро. Тихо встав с колен, я на цыпочках прохожу мимо спящего бобра и, спустя пару метров по темному деревянному полу, открываю дверь, предусмотрительно придержав колокольчик.       Выйдя на улицу, я делаю глубокий вздох и направляюсь на парковку за вещами из багажника. По пути я бросаю все мелкие бумажки и мелочь в мусорную корзину. Достаю из кармана брюк зажигалку, и скоро от моих пятисот долларов остается только горстка черного пепла. Легкое движение губами — и темные останки летят, подхваченные осторожным ветром. Кстати, вот и машина, я пришел.       Быстро разблокировываю машину и достаю из багажника оба чемодана, затем взваливаю себе на спину черный футляр. Сгибаясь под тяжестью вещей, я тихо прохожу к своему номеру и, закрыв дверь, бросаю все на кровать.       Я открываю свой недо-сейф и сваливаю туда все деньги из первого чемодана, всего там около пяти миллионов американских долларов. Открываю чемодан с одеждой и развешиваю все, кроме выходного костюма, в прозрачный шкаф; в костюме я пойду на сегодняшний прием, не в джинсах же мне идти. Последним оказывается черный вытянутый футляр. Я медленно щелкаю замочком и расстегиваю молнию, наслаждаясь содержимым черного хранилища. Веревки, небольшие шарики на нитке, резиновый кляп, перчатки с шипами, железный ошейник и еще много гораздо более интересных вещей. Но мое внимание привлекает маленькая книжечка, обитая коричневым мехом и укомплектованная черной ручкой с золотым колпачком, прижатой к книге двумя защелкивающимися перетяжками из черной кожи. На книжечке висит миниатюрный замочек с вырезанными на нем райскими птицами; на замочке выгравировано: «ДБ». Достаю из кармана крохотный ключик и вставляю в замок, проворачивая два раза. Слышится сухой щелчок, книга открывается. На первой странице крупными буквами написано: «Личный дневник лорда Диса Фон Бира».       Я быстро перелистываю страницы, доходя до чистых листов, и достаю ручку. Делаю несколько новых записей и быстро защелкиваю дневник, вставляя ручку обратно и закрепляя держатели. Кладу дневник на кровать, застегиваю футляр и запихиваю мрачную кожу под кровать, следя, чтобы ничего не было видно. Потом быстро раздеваюсь и надеваю рубашку с пуговицами из маленьких ограненных сапфиров. Затем следуют черные брюки из тончайшего индийского шелка: они настолько тонкие, что почти просвечивают, однако они невероятно прочны. После брюк настает очередь пиджака из египетского хлопка, с вышитой на груди золотыми нитями надписью «ДБ». В довершение образа я надеваю бабочку из стопроцентного кашемира и завершаю марафет изумрудной мушкой на левой щеке.       Смотрю на часы. На них значится двадцать пять минут пятого. Я поправляю свой костюм и твердым шагом выхожу из комнаты, закрывая за собой дверь и пряча ключ в карман брюк. Я нарочито громко спускаюсь по ступеням, но бобер всё так же мирно спит, откинув фиолетовую голову на спинку стула. Только когда я с силой хлопаю дверью при выходе на улицу, а в помещении надрывно начинает звенеть колокольчик, только тогда я слышу звук глухого удара и какую-то далеко не джентльменскую брань. Видимо из-за резкого звука бобер упал со стула, и я надеялся, что он сломал себе что-нибудь.       Я мельком гляжу на представительную машину, но отказываюсь от идеи поехать в парк на ней. Только достаю маленькую карту города из бардачка и направляюсь к южной окраине. Согласно карте там находится «Парк Веселый». Спустя десять минут тихого шага я уже вижу приветственную арку парка и слышу какой-то шум за пределами моей видимости. На наручных часах светится шестнадцать сорок. Я ускоряю шаг и отправляюсь к повороту широкой улочки, петляющей меж парковых деревьев, направляясь к источнику звука.       Я преодолеваю поворот и вижу большую открытую поляну и около двадцати суетящихся зверей, раскладывающих на длинном столе посереди поляны всяческие блюда. Также по поляне в случайных местах раскиданы маленького и среднего размера шатры, а в дальнем ее конце находится наспех сделанная деревянная сцена. Мое появление не остается незамеченным, все звери поворачивают головы в мою сторону и разом бросаются знакомится.       Первым подбежал муравьед с серой шерстью; вместо розового сердечка у него был недлинный хобот. В круглых очках, с природным карманом, полным всяческих ручек, он был настоящим ботаником. Муравьед не особо уверенно протянул мне руку и представился. «Сниффлз» — так звали моего нового знакомого. Пока он говорил со мной, прибежали все оставшиеся звери и, дабы избежать давки, встали в ровную очередь за Сниффлзом.        Вторым моим знакомым стал Каддлз, жизнерадостный зайчик с ярко-желтой, похожей на мою, шерстью, и длинными непослушными ушами. Его щеки были слегка напудрены розовым. Еще у него была маленькая желтая челка между ушей. Единственной одеждой на нем были розовые пушистые тапочки домашнего типа, которые были чуть больше размера его ноги и поэтому чуть хлюпали при движении.        Затем со мной поздоровался рыжий бобер с ампутированными по локоть лапами. Наверное, он лишился их недавно — белоснежные бинты выдавали свежесть раны. На голове у него была надета оранжевая строительная каска, а на поясе красовался кожаный пояс с различными инструментами. Он показался мне интересен, надо было как-нибудь спросить его об отсутствующих лапах.       Четвертым стал высокий, почти два с половиной метра, лось, с голубовато-синей шерстью и чуть раскосыми глазами. Его рога были повернуты в противоположные стороны. Я сразу определил, чего он стоит, и как можно скорее отделался от этого огромного, во всех смыслах, идиота.        За ним руки мне протянули два практически идентичных енота. Единственным различием между ними была вмятая посередине шляпа с небольшими полями на голове одного из них. Их зеленая шерсть была какой-то жесткой. Глаза украшали меховые очки, напоминающие воровские маски из Голливудских фильмов. Большие, выставленные вверх хвосты были похожи на рождественские леденцы, только они были не бело-красными, а зелеными и темно-зелеными. Звали братьев-близнецов Лифти и Шифти.        Затем ко мне подошел слепой крот по имени Мол, он был в водолазке с высоким воротником, носил темные очки и маленькую черную мушку. Там были Пип и Каб, отец и сын — оба светло-коричневые медведи. Тридцатилетний папаша пришел прямо в домашнем халате из красного шелка и такой же красной кепочке. Сыну было около трех лет, а надеты на нем были подгузники и детская шапочка желто-красной раскраски, с маленьким винтом наверху.        Радостную выдру в пиратской шапочке, без обоих ног, лапы и глаза звали Рассел. Сине-шерстную белку-летягу в офисном галстуке называли Сплендидом. Взгляд его глаз, выглядывающих из-под красной повязки был чуть дерганым, он что-то скрывал. Надо было заняться им на досуге.        Еще я познакомился с дерганой белкой, имевшей шерсть зеленого кислотного цвета. К Морде и телу белки прилипли конфеты и леденцы, а пушистый хвост был невероятно высоко задран. Один глаз зверька был расширен, а его зрачок имел нездоровый зеленый цвет. Зрачок безвольно болтался внизу глаза. Белку звали Натти, хотя это сказал мне Каддлз, сам зверек почему-то не говорил, а лишь истерично смеялся.       Плюс к этому там был странный олень с фиолетовой шерстью и коротеньким хвостиком. Его лицо было белым от грима, только напудренные розовые щечки отличались по цвету. Звали оленя Жестик. Он был нем. Отсутствие речи зверь заменял интенсивными движениями лап. Этот смешной инвалид напомнил мне мима.        Дольше всех я общался с подошедшими вместе Лэмми и Гигглз, как я понял, закадычными подружками. Лэмми была овечкой с темно-фиолетовой кожей, на голове у нее был небольшой хохолок шерсти. Из той же шерсти она вышивала всякие вещи, сейчас она была в кофте из собственного меха. Она ей шла. Пока овечка мило общалась со мной, я представлял ее без этой кофты… Мне нравилось это зрелище.       Ее подруга Гигглз была бурундучихой с нежно-розовой шерстью, из одежды у нее был только красный бантик на голове. Она болтала со мной минут десять, причем она умудрилась ни разу не задать мне даже одного вопроса. Гигглз говорила лишь о себе и рассказывала никем неподтвержденные сплетни о тех, кто сегодня собрался на вечеринке. Я отодвинул ее в класс второсортных сразу после того, как она начала втирать мне, что у дохлого телом Сплендида есть супер-силы.        После того как подружки отошли от меня, я с удивлением увидел странную картину метрах в двадцати от того места, где я сейчас стоял.       Там, около праздничного стола, стояла странная парочка: зеленошёрстный медведь в армейском берете и камуфляжной куртке, с повешенными на шею двумя жестяными медальонами, обнимал маленького трясущегося дикобраза. На ее иголках было полно хлопьев перхоти, постоянно сыпавшейся на землю под зверьком. До меня доносились обрывки их разговора:       — Ну же, Флаки, ты же его даже не знаешь, смотри, какой он молодой и милый, ну давай же, поздоровайся с нашим гостем! — умоляющим голосом говорил медведь на ухо трясущемуся зверьку; он пытался говорить тихо, но я даже отсюда слышал его громкий шепот.       Дикобраз не хотела слушать увещеваний медведя.       — Нет, я не пойду! Я же его не знаю! И что, что он милый, а вдруг он какой-нибудь извращенец? Сам с ним иди знакомится! — сказанное неуверенным голосом, это невероятно правдивое предположение заставило меня легонько вздрогнуть. Но я быстро взял себя в лапы и пошел по направлению к парочке с совершенно невозмутимым видом.       — Привет, я не помешаю вам своим присутствием? — приветливо улыбаясь, сказал я заспорившей парочке. Медведь сжал зеленые лапы и запустил одну из них под куртку, однако быстро успокоился. Дикобраз же от неожиданности подпрыгнула в сторону медведя и задела его иголкой, поранив тому щеку.       — Ай, Флаки! Внимательнее надо быть! — громко сказал зверь, вытерев щеку и посмотрев на свои пальцы. Вдруг левой лапой он резко схватил дикобраза за лапу и умоляющее посмотрел ей в глаза. Даже я смог прочесть в них одно-единственное слово, адресованное трясущемуся комку: «Успокойся».       — Здравствуйте! Я Флиппи, а это Флаки, — с улыбкой сказал медведь, сурово взглянув на свою подружку. Та все еще тряслась от страха и делала слабые попытки вывернуть руку. Однако лапа Флиппи бугрилась мышцами; я не думаю, что хоть кто-нибудь смог бы выбраться из этих тисков.       — Мне невероятно приятно познакомится со столь приятной парой, мистер Флиппи, смею сказать вам, что ваша девушка достойна стоять на месте прекрасной Афродиты, — сказал я, незаметно поедая глазами трясущуюся Флаки. Мне уже не терпелось с ней поработать.       Только она, я и футляр у меня под кроватью.       — С-спасибо за комплимент, в-вы тоже к-красивы… — с трудом, постоянно сглатывая и заикаясь, проговорила дрожащая малышка, подбадриваемая легко хлопающей ее по плечу зеленой лапой. Интересно, сколько ей лет? На вид ей не больше тринадцати, но я уверен, что ей куда больше, шестнадцать — это минимум, который я бы ей дал. Но почему она такая забитая? Неужели ее били родители, прямо как меня… Я вздрагиваю, вспоминая бездушные удары своего деда, но быстро выбрасываю прошлое из головы.       «Прошлое — лишь бесполезная часть больного воображения. Если хочешь жить, то всегда пребывай в настоящем, лишь изредка заглядывая в будущее. Не обращайся к прошлому, не зацикливайся на том, чего тебе не дано изменить». Слова незнакомца сами пришли мне на голову, и я прислушался к их разумным заявлениям, быстро выбравшись из болота бесполезных воспоминаний.       — Надеюсь, что мы еще увидимся, мои новые друзья! Пусть ваш путь будет чист и прозрачен, пусть не омрачится тучами солнце в вашей груди, — витиевато распрощался я со своими новыми знакомыми. Они определенно интересные личности, я смаковал вкус их психики, подобно выдержанному вину. Интересно, заметил ли этот ветеран, что я увидел и понял все, о чем кричат его глаза? Меня приводили в радостное смущение картины кровавых полей, в том месте, где смерть все же победила жизнь. Горы трупов: расчлененных, с вываливающимися нитями склизких кишок стояли перед моими глазами. Страшная ловушка, протыкающая кольями все тело, не убивающая сразу, а заставляющая медленно умирать на протяжении нескольких дней. Черный дым над тропическим лесом, запах горелой плоти и вязкого напалма. Я медленно вдыхал миазмы безумия этих суженных зрачков, отдаваясь им, позволяя себе прочувствовать всю сладость извращенной смерти. Я с радостью погружался в пучину безумия, принимая его, как давнего друга. Я не боюсь. Я хозяин своего тела и своего разума. И я прекращу это, когда захочу. Но не сейчас.       От кровавых картин мое взбудораженное воображение отвлек шум на сцене. Я заметил, что все стягивались туда, и, вырвав себя из плена сладостных сцен, я направился к дальнему концу поляны.       На подмостках стоял Лампи — так звали того высокого идиота, — и с довольным лицом разглагольствовал об искусстве карточного фокуса, неумело вертя в руках помятые и потертые карты. Я чуть не засмеялся на всю поляну, когда увидел первый фокус. Это было перекидывание карт из рук в руку! Боже мой, мои ребра просто распирало от воздуха. А самым смешным было то, что зрителям понравилось, и звери даже восторженно хлопали лапами, приветствуя новоявленного «фокусника».       Такие звери не имели права пятнать своими потными, неумелыми сардельками, священного имени карточного фокуса — уже на полном серьезе подумал я.       Неожиданно мой разум вспомнил, наплевав на мои недавние рассуждения о прошлом, как в одном Пекинском казино я обыграл главу влиятельного мафиозного клана в карты. Обыграл искусством своих тонких пальцев. Выиграть честно там было невозможно, там ты должен был показать мастерство истинного шулера, чтобы обыграть еще одного такого же. Я долго искал это подпольное казино, желая опробовать мои навыки. Проигравшим или пойманным на мошенничестве там отрубали пальцы, выкалывали глаза и сбрасывали в море. Я знал это, но какое может быть удовольствие без риска? Спустя всего полчаса все закончилось. Когда я ушел оттуда с пятьюдесятью миллионами, суровые накаченные звери падали передо мной на колени, умоляя отыграть за них их долги суровому боссу. А я лишь смеялся над этими неудачниками, пиная некоторых лапой по морде, наслаждаясь своим моментом ничем не омраченного триумфа.       Я отвел глаза от этого убожества, чтобы «случайно» не метнуть в этого идиота острый нож, лежавший на недалеком праздничном столе. Из-за этого действия я заметил шевеление шатра, стоящего наиболее близко к праздничному столу. Во мне проснулся живой интерес, и я незаметно отошел к деревяшке с блюдами, пока идиоты восторженно смотрели на другого идиота. Я подошел к невысокому шатру и остановился, убеждаясь в том, что этот кусок красно-желтой ткани и правда мелко дрожит. Я медленно отодвинул ткань и тихим шагом вошел под полог шатра.       Прямо передо мной в полутьме сидел Натти, с негромким смехом давясь шоколадной конфетой. Я посмотрел на развороченные коробки конфет без малейшего сожаления. Эти сладости были минимум второсортными, даже если бы мне за деньги предложили съесть хоть одно это шоколадное убожество, я бы не согласился. Однако Натти, видимо, не разделял моих вкусов. Похоже, что в этом шатре хранился десерт к праздничному столу. Сладкоежка уже успел распотрошить три пакета конфет и съесть один шоколадный торт. Пол был завален фантиками и коробками. Когда я вошел, бельчонок не обратил на меня ни малейшего внимания, лишь с недовольным мычанием отвернулся от неожиданного луча света, который вошел вместе со мной.       Я присел около него и с восхищением посмотрел на его трясущиеся руки, разворачивающие очередную конфету, на огонь безумия в его глазах. Он сейчас был настоящим животным. Грязным животным, полностью отдавшимся своим потребностям, упивающимся своими пороками, прославляющим неумеренность. Я медленно взял одну конфету и тихонько свистнул. Натти наконец-то обратил на меня внимание: он повернулся ко мне и посмотрел на меня с детским непониманием. Я решил поэкспериментировать с ним, посмотреть, насколько далеко он сможет зайти в своем животном желании.       Я чуть поманил его конфетой, а когда он пополз за ней, я открыл свой рот и положил шоколад на свой вытянутый язык. Когда он молча потянулся ртом к конфете, я засунул язык с конфетой в рот и подразнил его видом растекающегося по моему языку шоколада. Зеленый бельчонок нагло засунул свой язык мне в рот, вылизывая мое нёбо и язык, стараясь собрать как можно больше сладкого, тянучего продукта переработки какао. На полу валялись десятки доступных конфет, но он решил взять конфету именно из моего рта. Безумие и сладкое — сегодня эти разные понятия сплелись, подобно двум разгоряченным телам.       Он закончил так же резко, как и начал. Поняв, что сладкого в моем рту больше не осталось, он невозмутимо отстранился от меня и продолжил есть конфеты с пола.       Но я не собирался останавливаться.       Хотело ли мое тело этого? Нет.       Было ли во мне возбуждение, желание, жаркий огонь похоти? Нет.       Для меня это был всего-лишь эксперимент, мне нужно было просто удовлетворить свое любопытство.       Всего лишь обычное любопытство…       Я немного подумал и взял из пакетика тонкий, но длинный леденец в форме обычной палки. Я вновь чуть присвистнул, обратив на себя внимание Натти. Дрессировщик и собака. Он подполз на четвереньках. Я дал моему животному полизать конфетку, однако не выпустил ее из рук, когда он чуть потянул ее губами на себя. Рано. Это было далеко не все. Спустя минуту я стал легонько бить его по губам, когда он начинал покусывать леденец. Таким образом я приучил его только посасывать тонкую карамель, не оставляя на ней следов своих острых зубов. Он был готов. Я расстегнул ширинку штанов и позволил плоти вывалится из дорогой ткани. В глазах сладкоежки читалась рабская готовность. И безумие. Его больной глаз дергался.        Легкими прикосновениями я довел себя до эрекции и приставил тонкий леденец вплотную к своей чувствительной плоти. Бельчонок чуть поколебался, и несмело лизнул леденец. Однако я плавно отстранял его, когда он попытался еще раз провести горячим языком по податливой карамели. Он хотел сладкого, но он не мог лизнуть или укусить заветную конфету. Ему осталось только одно…       Когда он начал медленно посасывать конфету, я даже не обратил внимание на приятные ощущения. Я думал лишь об одном: понимает ли этот семнадцатилетний парень, что происходит? Осознает ли свое падение, потерю своей чистоты? Думает ли он о том, что прямо сейчас лишился столь хрупкой невинности из-за жалкой, грошовой конфеты? Мне кажется… я смотрю на блеск в его глазах, на бешеные обороты больного зрачка — я знаю. Я знаю, что он не думает обо всем этом. Похотливое животное. И сегодня это не я.       Меня стало немного раздражать, что он посасывал только верхний край конфеты, ведь так это могло затянутся надолго. Я отстраняю его голову, надламываю половину леденца и снова приставляю его к себе. Я не позволяю ему лизнуть сладкое, и он вновь открывает рот и начинает медленно тянутся к конфете. Внезапно слышится негромкий треск, и на уголках губ Натти появляются тоненькие ручейки крови — его рот не выдержал натяжения. Впервые в глазах бельчонка проблескивает что-то, напоминающее сознание. Он неуверенно пытается отстраниться, а из здорового глаза появляется маленькая слезинка. Но я не отпускаю его.       Пусть сначала закончит.       А он повинуется. Через две минуты я с выдохом заканчиваю и, крепко держа белку за голову, начинаю медленно надавливать Натти на шею, одновременно водя рукой вверх-вниз. Поглаживаю его пушистое горло, пока он все же не подчиняется рефлексам и не сглатывает. После этого я встаю над сидящим на коленях и догрызающим жалкий обломок леденца, чуть кашляющим, Натти, застегиваю ширинку и тихо выхожу из палатки.       Я вдыхаю свежий воздух и направляю взгляд на сцену. Выступление уже подошло к концу, и теперь Лампи дарят редкие цветы и аплодисменты. Я тенью присоединяюсь к толпе, когда Лампи уже сходит с подмостков.       — А теперь все пройдемте к столу! — слышится жизнерадостный зов Гигглз. Звери уже начинают усаживаться за длинный стол и с жадностью смотрят на еду, как вдруг Гигглз говорит, что замечает шевеление в палатке. Мое лицо расплывается в улыбке. Вокруг нее собираются звери, она осторожно подходит к палатке и резко отодвигает полог.       — Натти! Что ты делаешь?! Совсем с ума сошел, втихую конфеты жрать?! О боже, ты только посмотри на себя, ты столько конфет в рот напихал, что у тебя рот треснул! Боже мой, кто-нибудь уведите его отсюда, пока я не прибила этого ненормального! — срывается на истеричный визг Гигглз, при виде размазанных по земле сладостей и яростно запихивающего себе в рот очередную конфету Натти.        — Боже мой, простите, мне так жаль, он иногда слетает с катушек от сладкого. Боюсь, что мы остались без десерта, мистер… А как вас зовут? — вдруг задает вопрос Гигглз. — А, нет, не говорите, прошу вас, пройдите на сцену, чтобы все услышали ваше имя, — произнося последние слова, бурундучиха уже хватает меня за лапу и тащит на сцену.       Я торжественно выхожу на подмостки, представая перед собравшимися во всем своем великолепии. «Имя!», «Скажите нам ваше имя!», «Имя, имя, имя!» — скандирует возбужденная толпа. Я вновь улыбаюсь во все лицо и, подняв руку в знак тишины, зычным голосом отвечаю на желание зверей.       — «Мое имя — Лорд Дис Фон Бир Первый», — пафосно произношу я и медленно спускаюсь со сцены. От нескольких сухих слов толпа внизу взрывается оглушительными аплодисментами, слышится свист и радостные слова приветствия. Этот город узнал о моем существовании. Посмотрим, чем это для него обернется.