Тот, кого называют сэр Дис

      На следующий день меня будит странное шуршание у моей двери. Я осторожно встаю с даже кровати и смотрю на часы: семь сорок. Я убью того, кто производит этот шум. Легким движением накидываю хлопчатый пиджак и на цыпочках направляюсь ко входу в номер. Шум усиливается. Такое чувство, что жирные черви пытаются прогрызть дерево. Я подхожу вплотную к двери и резко дергаю ее от себя. Слышится неприятный хруст и крик боли.       — Ааа! Твою ж… Как больно то, мистер Дис, зачем вы так резко открываете двери? — передо мной на полу валялся Тузи, у него из носа шла кровь. Его голос был похож на нытье ребенка, у которого мать отобрала конфетку. Если бы я не разрядился еще вчера, то изнасиловал бы его прямо здесь и сейчас. Так, посмотреть, какой у него будет голос, когда его будут рвать. Думаю, противнее он не станет точно.       — А потому что не надо, уважаемый мистер Тузи, пытаться подслушивать честных зверей, — с улыбкой произношу я мягким голосом, удовлетворенно смотря, как бобер, шатаясь, встает и трет лапой разбитый нос.       — Да что вы, сэр! И в мыслях не было, я лишь хотел разбудить вас, просто вы, наверное, забыли, что через двадцать минут начнется приход. Я ни в коем случае не виню вас. Просто у нас принято по воскресеньям ходить в церковь, но если вы не хотите, я не буду вас заставлять. Только прошу вас дать небольшое пожертвование церкви. Отдайте мне хотя бы бакс, а я клятвенно обещаю передать ваши деньги священнице… — сладким, но не как мед, а скорее как приторная конфета из сахарозаменителя, голосом сказал раненный бобер и несмело протянул ко мне лапу.       — Ха, да что же вы? Как же я мог забыть про приход, мой милый шпион? — говорю я тихим голосом, уверенным движением опуская лапу фиолетового паразита. И вправду, в подобных местечках люди весьма набожны и каждое воскресение ходят по церквям и молятся.       Мне всегда нравилось находиться в церкви, но не молится и не падать на колени перед богом. У меня единственное божество — жизнь, и вчера я уже преподнес ему свою молитву… В религии мне нравилось наблюдать за молитвенным экстазом священника и прихожан, за огнем в их глазах. Огнем все того же тянуче-сладкого безумия, просто одобренного правительством и обществом. Я видел, как одна престарелая медведица прямо во время службы забилась в эпилептическом припадке, а окружающие ее прихожане решили, что на нее снизошел святой дух, и стали со вздохами падать на колени перед умирающей старухой. Медведица так и умерла, окруженная маниакально молящимися зверьми. Лишь когда служба закончилась, а она так и осталась лежать в скрюченном состоянии, с пеной у рта, священники заподозрили неладное. Я стоял в темном углу церкви и с тихим смехом смотрел, как они суетно бегают вокруг умершей, махают над ней кадилом и возносят богу молитвы об исцелении. Я впитывал в себя ароматы чадящего кадила, мертвого тела, паники и безумия. Затем незаметно вышел из церкви и дошел до дома, а утром прочел в газете заметку о смерти «мисс Нэнси Берингтон», умершей от эпилептического припадка. Я смутно помню, как потом подтерся этой газетой.       — Подождите же меня, мой милый, и мы вместе отправимся выполнять наш долг перед богом, — медовым голосом говорю я, нарочито медленно растягивая слова, смотря прямо в глаза Туфи. Он смотрит на меня во все глаза, как кролик на змею. Нет, все-таки зря я не оставил ничего на сегодня. Я быстро захожу в комнату и закрываю дверь. Достаю из пиджака тяжелый ключ, и чугунный замок на моем сейфе падает на пол. Вытаскиваю из железного хранилища несколько бумажек и со спокойствием смотрю на валяющуюся в дальнем углу книжечку. У меня есть для нее новые записи, но это потом, сейчас надо чуть поторопиться.       — Ну вот, милый, я готов, давайте же не медля пройдем к моей машине, — через три минуты говорю я Туфи, закрывая дверной проем своим телом, пока вожусь с ключами. За это время я успел одеться в свободную рубашку из Таиландского шелка и застегнул ее на все пуговицы из панцирей скарабеев, придавая себе деловой вид. Еще я надел кашемировые черные брюки со стрелками и коричневую обувь из натуральной кожи. Я неотразим, даже когда еду просто посмеяться. Мы вместе выходим из гостиницы, и я с легкой улыбкой замечаю, что замок на сейфе внизу не трогали. Я подхожу к своему кабриолету и отключаю сигнализацию. Тузи сразу забирается на переднее сиденье, глазами пожирая обивку машины из дорогой роскошной кожи. Я же чуть стою на улице, слушая утреннее щебетание птиц и смотря, как лучи медленно восходящего солнца золотят верхушки деревьев. После созерцания природы я плюхаюсь на дорогущее сиденье и негромко захлопываю дверь, второй лапой проворачивая ключ зажигания.       Машина заводится с первого раза и плавно выплывает с маленькой стоянки, поднимая за собой небольшие клубы дорожной пыли. Церковь находится недалеко, и всего через две минуты езды на средней скорости показывается сверкающий католический крест. За ним я вижу и саму церковь: небольшой, покрашенный в темно-зеленый цвет домик с крышей в форме треугольника. Не дерево, что удивительно. На крыше слабо отражает свет старый, потертый непогодой шифер. В рифленую поверхность вставлено небольшое возвышение, на нем сияет большой позолоченный крест. Такой же крест, только из мрамора, висит над входом в здание. По обе стороны от двойных деревянных дверей блестят высокие мозаичные окна, пуская на землю под собой слабые разноцветные лучики. Я заезжаю за церковь в поисках парковки и оказываюсь прав. На заасфальтированном участке земли среднего размера белой краской нарисованы линии разметки в форме прямоугольников без одной стороны. Почти все они заполнены транспортом. Именно транспортом, лишь чуть больше половины всего, что занимает здесь землю — это машины. И то так кажется только благодаря армейскому зеленому джипу, стоящему посередине стоянки и как минимум на полметра возвышающимся над остальным транспортом и на столько же превосходящим его в ширине.       Пока Тузи выползает из машины и медленным шагом направляется к церкви, зовя меня с собой, я успеваю рассмотреть одноколесный велосипед, еще несколько обычных двухколесных коней, покрашенных в разнообразные яркие цвета и… Лодку на колесах! На корме лодки висит табличка с надписью «Рассел», а на ее днище прилипло несколько ракушек. Боже мой, на этой «технике» еще и плавают! Я не могу удержаться от тихого смешка.       Но тут мы заходим за угол церкви, и я мигом теряю шутливое настроение. Мы обходим церковь и подходим к дубовым дверям; я смотрю на часы: семь пятьдесят восемь. Тузи медленно открывает скрипучие двери и впускает воздух в душное помещение, после отходя и позволяя мне пройти вперед.       Я с интересом захожу в выкрашенное в желто-зеленый сверху и светло-коричневый снизу помещение и оглядываюсь. Под потолком плавно покачивается люстра со стилизованными под свечи маленькими желтыми лампочками. В половине церкви, где сейчас стою я, тянутся ровные ряды деревянных скамеек — два ряда по четыре штуки, с широким проходом посередине. На них сидит шестнадцать зверей, если четно, то на одной скамейке могут уместиться четверо, но все сидят по двое или по трое, тем самым оставляя хотя бы одно свободное место на каждой скамейке.       Перед ними пол возвышается примерно на полметра, а на этот подмосток ведет маленькая ступенька, находящаяся настолько справа, что она прижимается к коричневой стене. На середине возвышенности находится высокая дубовая кафедра с белым крестом посередине. Чуть за ней находится тонкая стена, увешанная разнообразными иконами, изображающими около десятка разных святых. Я не знаю ни одного из этих нарисованных маслом образов, хотя уверен, что это какие-то очень известные иконы. В середине, прямо за кафедрой, находится деревянная дверь, украшенная полосами золотой позолоты; она выглядит потертой, а полосы почти не блестят. Я прохожу в первый ряд скамей, и вместе с Тузи сажусь рядом с какой-то незнакомой мне желтой макакой с чисто выбритой головой и с серошерстным кабаном с небольшими выпирающими клыками. Оба устремляют на меня любопытные взгляды, но не успевают ничего сказать. Позолоченная дверь, зажатая со всех сторон святыми образами, медленно открывается, и из нее выходит зверь, которого я меньше всего ожидал увидеть на этом месте.       К кафедре подходит, высоко задрав синюю голову, Петунья в простой белой рясе и с тяжелым медным крестом на шее, из-под ее одеяний проглядывает зелень ароматизатора.       Она останавливается за темной трибуной и медленно обводит глазами собравшихся зверей. Когда она замечает меня, то ее хвост заметно дергается вправо, а сама она со скоростью молнии опускает глаза и заливается краской. Ее уверенное лицо превратилось в робкую маску, она неуверенными жестами раскрыла лежащую перед ней книгу и начала читать.       Служба длилась час. Все это время скунсиха не отрываясь смотрела в книгу, но при этом постоянно запиналась и теряла нужную строчку, ее голос был несмелым и тихим, и из-за этого некоторые даже позволили себе громко перешептываться. Я же не обратил на них внимания, просто ни на минуту не сводил со скунсихи голодных глаз.       Когда служба закончилась, Петунья предложила зверям исповедаться в грехах, но ее заикающийся голос вызвал лишь тихие смешки. Через минуту в церкви остались только желтый медведь с непослушными рыжими волосами и скунсиха с синей шерстью и все той же петунией на голове. Петунья поняла, что мы остались одни, и невероятно тихим голосом обратилась ко мне, заливаясь краской.       — М..мистер Дис, а вы не х-хотите и-и-исповедатся в г-грехе? … — робко, заикаясь, сказала маленькая священица, глядя на пол. Флаки, версия 2.0. Вместо ответа я, минуя далекие ступеньки, одним прыжком впрыгнул на возвышенность и мигом оказался рядом с Петуньей.       — Так чего же вы ждете, моя Афродита?.. Я готов исповедаться во всех грехах перед прекрасной горячей звездой, что упала с далеких небес и сейчас ослепляет меня своим синим сиянием, — тихим голосом сказал я, делая небольшие перерывы между предложениями. Слова медленно стекали с моего языка как сладкий и вязкий мед, и все они проливались на эту синюю милашку. Она еле сдерживалась от того, чтобы не бросится ко мне в объятия или, скорее, убежать. Всего лишь несколько слов, а скунсиха уже почти моя.       — П..пройдемте… — она с трудом сказала всего одно слово, её мелко трясло от смущения, а её щеки уже почти были такого же цвета, как ярко-красный цветок у нее на голове. Она медленно подходит к позолоченной двери и открывает ее. За ней я вижу простой деревянный коридор, с закрытой в конце дверью, наверное, там алтарь. В стенах коридора с обоих сторон тоже есть двери, Петунья медленно открывает ту, что справа, и приглашает меня зайти. Я немного стою на месте, рассматривая коридор, а затем вхожу в комнату. Это оказывается небольшая комнатушка с нежно-голубыми обоями и простеньким деревянным стулом перед стеной из фанеры. В середине монотонной стенки находится небольшой прямоугольный вырез, в него вставлена частая железная сетка черного цвета. За ней я смог разглядеть все еще красное лицо Петуньи. Она неуверенным голосом спрашивает меня о том, доброй волей ли я прихожу сюда, а ещ клянусь ли я добровольно раскаяться во всех грехах. Я соглашаюсь.       — Н-начинайте, — заикающимся голосом говорит мой пушистый синий священник, а краска никак не сходит с мохнатой мордочки.       — Я грешен лишь в одном. В невероятной любви к вам, моя изящная Петуния. Вы пленили мое сердце, и теперь я умру, если хотя бы день проживу без созерцания сапфирового блеска ваших прекрасных глаз… — я нагибаюсь прямо к решетке, и мои глаза встречаются с глазами скунсихи. В ее зрачках пляшут огоньки.       — Ч-что вы т-такое говорите? П-прошу вас, п-прекратите, не смейтесь надо м-мной… — стыдливо произносит Петуния, но огонь в ее глазах продолжает дразнить меня. Я не собираюсь останавливаться. Ни на чем и никогда.       — Неужели вы не любите меня? Я же вижу, как ваши глаза играют огнем любви! Скажите мне, почему вы хотите разбить мне сердце? — страстным голосом говорю я маленькой священнице, смущая ее мысли, ядовитыми миазмами проникая в ее разум.       — Н-но я же с-священница, мне н-нельзя, по-понимаете? — ломающимся голосом говорит Петунья, а ее щеками сейчас можно было бы что-нибудь поджечь.       — Но неужели вы откажетесь и от любви?! Не есть ли Бог любовь?! Скажите мне, готовы ли вы потушить огонь в своем сердце ложными представлениями?! Готовы ли вы разбить мое сердце на миллион острых осколков и равнодушно смотреть, как я в кровь рассекаю лапы, пытаясь собрать хоть часть из этих режущих обломков?! О, моя Афродита, вы не такова, я точно знаю это! — горячо говорю я, прижавшись лицом к холодной решетке и обжигая взаимно прислонившуюся скунсиху своим дыханием.       — Прошу вас… — мои последние слова я произношу тихо, практически касаясь своими продетыми в решетку пальцами лица Петуньи. Надо еще чуть надавить.       — Ради вас я готов прямо сейчас совершить евхаристию*, дабы мы объединились хотя бы в Боге, если вы не желаете согреть мое замерзшее сердце, разбивающееся на тысячи ледяных кристаллов! — говорю я с маниакальными нотками к голосе, резко вставая со стула и выбегая в низенькую дверь. Я направляюсь прямиком к дальней двери, слыша позади себя шум отодвигаемой двери и надрывные просьбы остановиться. Я не обращаю на них внимания, сейчас главное не сбить образ секундой нерешительности. Я дергаю на себя дверь и захожу в алтарь. В середине небольшой комнатки, обложенной мрамором стоит невысокий каменный постамент, с изображенными на нем ликами святых. В конце комнаты стоит низенький столик с куском белого хлеба и двумя небольшими бутылочками красного вина. Когда я начинаю тянуться к бутылке, мою лапу останавливает дрожащая лапа Петунии. Её сильно колотит, пушистый мех начинает опадать из-за соленого пота, а из глаз катятся такие же соленые слезы.       — Не н... надо, ты не м... можешь здесь находится! — находит в себе силы возразить маленькая скунсиха. Нет, теперь Флаки — это Петунья 2.0.       Я молча смотрю на нее около десяти секунд, а затем резко притягиваю ее за лапу и впиваюсь губами в ее влажный малиновый ротик. Её глаза расширяются до невозможных размеров, она пытается оттолкнуть меня, большой хвост бешено дергается из стороны в сторону. Я прижимаю скунсиху вплотную к себе и начинаю нежно гладить ее выступающие из-под меха лопатки, легко касаться промежутков между позвонками…       Спустя секунд тридцать Петуния наконец-то расслабляется и перестает дергаться. В тот же момент я разрываю поцелуй… И тут же впиваюсь в нее снова, на этот раз грубо исследуя языком ее рот, даже не давая ей шанса ответить на мои ласки. Из ее глаз продолжают катиться слезы, она мелко дрожит. Однако ее хвост опустился, образовав угол в девяносто градусов, она не хочет этого показывать, но ей это нравится. Но мне мало обычного поцелуя, я хочу зайти дальше. Не разрывая сплетения наших губ, я медленно дохожу до стола с вином и незаметно беру бутылку. Снова отрываюсь, давая Петунье вдохнуть немного воздуха.       Я откупориваю бутылку и начинаю лить слабый алкоголь в рот скунсихи. Она немедленно заходится в кашле и пытается выплюнуть неожиданную жидкость, но тут я впиваюсь в ее губы, заставляя ее проглотить вино. Мне нравится страх, выступающий на ее лице. Страх вперемешку со страстью, какое безумное сочетание!.. Я медленно выливаю остатки вина на голову своей любовницы, заставляя ее дрожать все сильнее, прочувствовать новые и сильные ощущения. Вино разливается по ровному лбу, опускается к закрытым векам и, минуя их, попадает Петунье прямо на губы. Я целую ее, ощущая вкус дешевого спирта, мяты от идеально вычищенных зубов и девственно чистого языка, так несмело пытающемуся вытолкнуть наглого незнакомца из своего дома. Её пушистый мех на мордочке пригибается под тяжестью льющейся красной жидкости, стекающей со всего лица. Тонкие струйки вина падают с подбородка, подобно тому, как кровь бежит в сосудах.       Мне захотелось крови. Я вновь разрываю поцелуй, продолжая лить вино на свою Афродиту. Она уже не сопротивляется, а послушно подставляет рот под тонкую струйку алкоголя, собирая вино своими красными губами. Я резко опускаю рот к ее нижней губе и сильно хватаю ее зубами, прокусывая нежную кожу. Петунья сильно дергается от боли, но я крепко держу ее левой лапой, заставляя вновь поцеловаться со мной. Ко вкусу спирта и слюны подмешивается металлический вкус свежей крови. Моя любовница начинает робко отвечать на мои действия, несмело погружая свой язык ко мне в рот и тихо водя им по основанию языка. Меня начинает пьянить. Я выливаю остатки алкоголя прямо нам на губы, заставляя Петунью тихо простонать мне в рот, когда обжигающий спирт попадает прямо на раненную плоть.       Слегка дергаю левым ухом, я не могу больше ждать. Я ставлю пустую бутылку на стол и, придерживая Петунью за лопатки и поясницу, медленно опускаю свою любовницу на священный алтарь. К черту, да пусть будет холостой! Меня занесло, я уже не могу остановиться. Я отрываюсь от покусанных губ и спускаю с Петуньи ее рясу и снимаю крест. Она лишь тихо стонет в ответ на мои смелые движения. Я щелкаю ремнем, и вновь целую свою возлюбленную. Интересно в который раз? Наверное уже пятый раз мой шершавый язык проникает в этот нежный рот и оглаживает свод нёба, подлезает под возбужденный язык, шевелит красные десны. Я грудью ощущаю громкое биение ее возбужденного сердца. Такая же пульсация сейчас и в моем паху. Время ожиданий закончилось.       Петунья сильно выгибается в спине и дергается, громко стонет мне в рот и вяло проводит руками по моей груди. На большее у нее просто нет сил… или желания? На мраморный пол капает пара капель крови, мгновенно смешиваясь с разлитым вином. Я отрываюсь от ее губ и позволяю ей издать крик боли и наслаждения. Она пытается что-то сказать, но изо рта вылетает лишь тихий, бессвязный шепот, быстро заглушаемый новыми стонами, когда моя лапа нежно проводит по ее животу, а зубы тихонько кусают мочку уха. Лишь когда проходит десять минут мягкого, чтобы не причинять боли, темпа, и я со вздохом заканчиваю, она с трудом открывает один глаз и раскрывает кровоточащие губы, а затем невероятно тихим, полным подлинной страсти и желания, голосом, произносит одно-единственное слово.       — Люблю… — собрав все свое сбитое дыхание в такое важное слово, уставшим жарким выдохом шепчет Петуния. И тут же проваливается в сладкую пучину забытья, распластавшись прямо на священном алтаре. Ее синий хвост свешивается на землю, а глаза блаженно закрыты, как у маленькой девочки, уставшей играть на улице и наконец получившей долгожданный отдых. Я поднимаю спавшие штаны и защелкиваю кожаный ремень, в то же время с интересом смотря на мирно посапывавшую любовницу.       Вс, чего хотел этот синий пушистый комочек, это сохранить свою чистоту. Она не хотела дорогих платьев, или большой дом, или новую машину. Ее не интересовало богатство или другие звериные пороки…       А я забрал у нее её единственное желание и превратил его во всего-лишь жалкое воспоминание. А взамен я не отдал ничего. Во мне не было любви, все мои страстные речи были лишь красивым представлением, а нежные движения это лишь простая часть жестокой игры. Осознает ли она, как пала? Как она лишилась невинности на церковном алтаре, задыхаясь от вкуса и запаха алкоголя и собственной, теперь уже не девственной крови?..       Сказать честно? Мне было все равно. Я даже не буду это отрицать. Она всего лишь очередная игрушка, для меня она бездушна, она не чувствует эмоций и не почувствует боли. Лишь вещь, которую можно выкинуть после использования… Я бы с удовольствием посмотрел, как ее найдут, сорвут священную рясу и заставят голой пройтись по главной улице, я бы оставил ее тут…