Тот, кого называют сэр Дис

      …Но не мог. Не из гуманных представлений, просто я был последним, с кем ее видели, и все сразу поймут, что это моих рук дело. И тогда мне придется повторить то страшное утро в семейном особняке, но никто не гарантирует, что все пройдет так же гладко. Поэтому я вытаскиваю из кармана брюк платочек и вытираю с гладкого горячего тела Петуньи вино, пот и прочие жидкости. После поднимаю с пола белое платьице и крест, затем аккуратно одеваю спящую скунсиху в церковные атрибуты. Я ухмыльнулся, зеленая елочка на шее висела нетронутой и также безмятежно продолжала распылять цветочный аромат. После всех действий я взвалил скунсиху на свое плечо и, чуть прогибаясь под тяжестью гибкого тела, вышел из церкви. Я немного порылся свободной лапой в карманах рясы и вытащил оттуда тяжелую связку ключей. Закрыл дверь в церковь увесистым медным ключом и свернул за угол здания, направляясь к парковке. Как я и ожидал, моя желтая машина осталась последней на небольшой стоянке. Тузи наверняка уже успел пешком дойти до гостиницы и сейчас, несомненно, посапывал в несбыточном ожидании посетителей.       Я положил Петунью на заднее сиденье и тихо щелкнул ремнем безопасности.       Спустя три минуты медленной езды, минуя основную улицу, чтобы не привлечь ненужного внимания, я вижу небольшое дерево скунсихи. Останавливаю машину, вытаскиваю спящую на заднем сиденье любовницу и захлопываю дверь, даже не включая сигнализацию. Я резким шагом направляюсь к выкрашенной в синей цвет дери и с первого раза вставляю нужный ключ, чуть пригибаясь, чтобы не стукнуть голову Петуньи о дверной косяк. Быстро захожу в дом и громко хлопаю дверью. Ну, теперь можно немного расслабиться.       Я чуть дрожащим шагом прохожу в удивительно чистую гостиную и бросаю Петунью, а затем и себя на мягкий кожаный диван красного цвета, стоящий посередине комнаты.       Мое внимание останавливается на узкой деревянной лестнице справа меня. Я медленно встаю с дивана и отправляюсь к лесенке, по пути чуть не поскальзываясь на блестящем участке пола, столь гладком, что здесь можно было бы проводить на нем турниры по кёрлингу.       Меня не волнует, что я нахожусь в чужом доме, в конце концов, кто осудит меня за любопытство? Уж точно не комок синей шерсти, мирно сопящий на диване. Как раз в это время комок перевернулся, положив себя на живот и опустив между нижних лап пушистый хвост.       Я четким шагом поднимаюсь по узким ступенькам, норовя соскользнуть с блестящих от чистоты деревяшек. Но вот подъем завершен, и моим глазам предстает удивительная картина. Я вышел на идеально круглую комнату без окон, все стены которой были завешаны шелковыми шторами темно-красного цвета. Пол был сделан из блестящего ламината кремового цвета, потолок был полностью зеркальным. Ровно в середине отражающей поверхности висела большая люстра, горящая ярким белым светом. А прямо под ней было большое черное фортепиано, с приставленным вплотную к нему кожаным стулом коричневого цвета. Я завороженно подошел к инструменту и открыл крышку. Белые клавиши фортепиано были настолько чистыми, что неслабо отражали свет люстры, а черные были отполированы до такого состояния, что чуть ли не поглощали яркий свет. Если вам это кажется странным, то прочтите еще раз школьный курс физики.       Я осторожно сел на мягкий стул и положил тонкие, покрытые коротким желтым пушком пальцы на сияющие черно-белые пластинки и несмело взял пару простых аккордов. Музыка всегда мне нравилась, меня завораживали красивые мелодии. Любые. Я вспомнил, как в моем прежнем доме играли на барабанах группа африканских медведей, приглашенных мною из Конго. Они неистово били в инструменты, выдавая животные мелодии, задавливая слух бешеным темпом. Я вспомнил, как заплатил тысячу долларов, чтобы ко мне на день приехал балалаечник из России, никому тогда даже не известный. Я весь вечер слушал задорные мелодии маленького инструмента и слушал русские народные песни. Даже сейчас я могу вспомнить простые слова смешной «Калинки-малинки».       Память воспроизводит мне звуки гавайского укулеле* и электрической бас-гитары «Black Satan», китайских народных дудочек «Бау», мексиканских маракасов*, фиджийских лали*… Но я всегда, всегда стремился только к одному инструменту. Больше всего мое воображение будоражили плавные переливы фортепиано. Это единственный инструмент на котором я все же научился играть. И, признаться, хорошо.       К тому времени, как воспоминания о прежней жизни покинули меня, я уже доигрывал последние ноты Лунной сонаты. Мои пальцы оставляли чуть заметные темные пятна на блестящих клавишах инструмента. Увлеченный музицированием, я не заметил, как ко мне сзади подошла пробудившаяся Петунья. Я понял, что сзади меня кто-то есть, только когда мне на глаза опустился пушистый синий хвост, полностью закрыв мне обзор.       — Привет, мой милый… — все еще тихим после произошедшего голосом сказала скунсиха, однако в ее словах чувствовались игривые нотки.       — Как спалось дорогая? У тебя прекрасно настроенный и ухоженный инструмент, я не знал, что ты умеешь играть, — таким же тихим голосом ответил я, продолжая перебирать клавиши только памятью пальцев. Петунья медленно убрала хвост с моего лица, чуть пощекотав розовое сердечко влажного носа, и уселась на пол справа от меня, вытянув вперед лапы и выставив вверх синий мех своего хвоста. Внизу она сняла с себя рясу и крест, и теперь на ней осталась только зеленая елочка. Одной лапой она чуть терла нижнюю губу, слегка вздрагивая от прикосновений к раненной коже.       — Я хорошо поспала, спасибо. Я люблю тебя, мой принц, — влюбленным голосом сказала скунсиха, подняв на меня голову и подвинувшись ко мне поближе, чуть обхватывая мою нижнюю лапу своими синими ногами.       — Моя ненаглядная, я тоже без ума от любви к тебе, но ты должна кое-что знать… — я говорю нарочито грустным голосом, медленно переводя лапы на низкие клавиши и начиная играть сумрачную мелодию. Посмотрим, как эта синяя скунсиха меня любит.       Посмотрим, готова ли она умереть.       — Что случилось, о боже, не тяни, ты сводишь меня с ума! — взволнованным голосом говорит Петунья, немедленно поднимаясь со сверкающего пола и отрывает мои лапы от фортепиано, отправляя мою короткую шерсть в мягкие объятия своего пушистого меха. Ее зрачки мелко подрагивают, глядя на мою морду. Такие наивные лазурные глаза, я даже особо стараться не буду.       — У меня прогрессирующая аритмия сердца с отмиранием левого желудочка… Я уже не жилец. Я могу умереть даже в течение этого часа, — тихо говорю я, смотря прямо в широко раскрытые глаза Петуньи. В них читается прекрасная смесь ужаса и отчаяния. Её рот открывается, а хвост опускается к самому полу, покрывая синим мехом блестящее дерево. Я вдыхаю аромат ее любовного безумия, наслаждаясь исключительным шоу. Я уже не могу дождаться финального выхода главной актрисы, увидеть логическое окончание ее роли.       Смерть актера.       — Ч-чт-т-о-о? — тихий голос мгновенно становится прерывающимся и невероятно тихим от огромного кома, застрявшего в ее горле. Она не может поверить в услышанное, ее нижние лапы подкашиваются, и она резко падает на пол, подгибая под себя ноги и закрывая лицо лапами. Сейчас она похожа на молящуюся прихожанку. Лишь текущие по меху лап соленые струйки и тихие всхлипывания выдают в ней убитого горем зверя. Я встаю со стула и обхожу ее, вставая сзади. Я осторожно скрещиваю лапы на ее бьющейся груди и нагибаюсь к ее лицу, пытаясь жарким дыханием высушить льющиеся слезы.       — Пожалуйста, не плачь, прошу тебя… — успокаивающе шепчу я рыдающей Петунье, легонько щекоча ее горячую щеку своим розовым носом.       — Я, я... я не проживу и дня без тебя, я люблю тебя больше всего на свете! — задыхающимся голосом выпаливает Петунья, прижимая мои лапы к ее груди, уже начинающей намокать от горьких слез. Она меня знает два дня, а уже такое. Что сказать, видимо, это какие-то мужские феромоны, которые производятся во мне в запредельных количествах. Никогда не разбирался в биологии ни в чем, кроме анатомии.       — Прошу тебя, не умирай!.. О, пусть лучше бы бог забрал меня, а не тебя!.. Господи, молю тебя, забери меня вместо него, прошу, пощади моего любимого, прошу, сохрани ему жизнь! — Петунья вырывается из моих объятий и прижимается лапами и лицом к холодному полу, безвольно трясясь от непрекращающихся рыданий. Вот это ее несет, я бы мог сделать состояние на своем магнетизме. Если бы уже не был мультимиллионером.       — Ни я, ни бог не в силах побороть мою болезнь, моя милая. С этим ничего не поделаешь, я умираю, — говорю я на удивление спокойным голосом, а мое сознание в то же время разрывается от желания увидеть продолжение представления.       — Если ты умрешь, то я умру вместе с тобой! Я ни секунды не проживу без тебя, мой прекрасный принц! Пусть я попаду в горящую геенну, мне плевать. Без тебя моя жизнь уже превратится в ад! — резко выкрикивает Петунья, вставая с блестящих досок и бросаясь мне на шею. Ее пушистый хвост обвивает мою поясницу и крепко прижимает нас друг к другу.       Мы стоим, ощущая биение сердец друг друга, посреди мертвой тишины. Лишь тихие рыдания Петуньи, заливающие мое плечо горячими слезами, нарушают гулкую тишину. Пора.       — А вправду ли ты готова навсегда остаться со мной? — тихо выдыхаю я в ухо синего комочка и мягко освобождаюсь от пушистых объятий. Я немного отхожу от Петуньи и достаю из кармана брюк маленький пузырек.       На нем наклеена этикетка с красными буквами «Аконит*».       — Давай сделаем это вместе… — жарко шепчу я своей пушистой любовнице, осторожно откупоривая бутылочку и капая пару капель смертельного яда в два наперстка, вытащенных из того же кармана.       — Я люблю тебя, — тихо говорит Петунья и дрожащей лапой принимает протянутый наперсток. Резкое движение лапы, и железный колпачок валяется на полу, а губы скунсихи становятся влажными от выпитого яда.       Две секунды ничего не происходит, а потом лицо Петуньи скручивает гримаса боли, и она спиной падает на пол. Ее лапы скрючиваются в жуткие крюки, а с уголков губ выступает белая пена. Ее колотит, спина жутко выгибается, хвост бешено бьет по полу.       — Давай… — срывается с перекошенных от жуткой боли губ единственное тихое слово…       — Нет.       Я наклоняюсь над скунсихой и, улыбаясь, бросаю ей в лицо спокойное, четко сказанное слово. Садистки четкое. Дьявольски спокойное.       Из невероятно расширенных глаз Петуньи непрекращающимся потоком льются слезы, она бьется спиной о пол, оставляя на синем мехе кровавые отметины. Ее рот чуть раскрывается, она пытается что-то сказать, но лишь сдавленно хрипит. Потом она резко выгибается всем телом, поджав под себя хвост и пытаясь скрюченными лапами схватится за свое горло. Громко сипит, разбрызгивая по посиневшему лицу белоснежную пену…       …И камнем падает на пол. Ее глаза широко распахнуты, а скрюченная в ужасный коготь лапа лежит на полу по направлению к моей ноге. Пузырящаяся пена медленно капает из чуть приоткрытого рта.       Занавес опустился.       Только вот не для меня.       Я легонько пинаю скрюченную лапу ногой, удостоверяясь в том, что моя недавняя пассия мертва. А потом наклоняюсь к синему комочку, с интересом смотря в распахнутые от боли глаза…       И начинаю смеяться.       Громко, от души, во все горло. Мои ребра вздымаются и опадают в бешеном темпе, сердце выпрыгивает из груди от искреннего смеха. Радостный хохот заставляет трястись блестящую люстру, начинающую греметь цепочкой в унисон с моим смехом.       Бурная радость угасает так же быстро, как и появилась. Я резко замолкаю и задумчиво заглядываю в отражающие яркий белый свет широко распахнутые мертвые глаза.       Дура. Она не достойна большего. Это самый подходящий конец для такой тупицы, как она. Мне жалко лишь, что она умерла слишком быстро. Десяти секунд жуткой, скручивающей, разрывающей нервы на мелкие части боли явно недостаточно для этой глупой простачки.       Идиотка…       Я медленно отрываю взгляд от этих мертвых, полных безмолвного укора глаз. Сейчас надо замести следы, никто не узнает, что она сделала это из-за меня. Я достаю из кармана чистый платочек и тщательно протираю блестящую поверхность смертельного пузырька. Затем вставляю его в скрюченную лапу Петуньи и бросаю рядом опустошенный наперсток. Я выливаю яд из второго колпачка на голову мертвой скунсихи, а затем убираю железо себе в карман.       После быстрым шагом спускаюсь вниз и вытаскиваю из кармана валяющейся на диване рясы дешевый мобильник, прикосновением к кнопке заставляя ожить блестящий от чистоты экран. В контактах я нахожу имя Гигглз и выбираю опцию отправить сообщение. «Гигглз, приходи сейчас же. Я ненавижу тебя, шлюха. Это ты виновата во всем. У тебя минута, чтобы прийти, иначе я покончу с собой». Я с улыбкой нажимаю на кнопку «отправить сообщение» и платочком стираю свои отпечатки с кнопок телефона…

***

      Спустя пять минут я уже захожу в дверь дешевой гостиницы, мягко отворяя дверь и придерживая колокольчик, и заглядываю внутрь.       Тузи мирно посапывает на стуле, свесив плоский хвост и подложив под голову лапу вместо подушки. Я тихо подхожу к бобру и осторожно беру его за вторую лапу, напряженно прислушиваясь к ритмичному дыханию.       Убедившись, что мои легкие прикосновения не разбудили его, я перевожу стрелку на его наручных часах на час назад, а затем тихо выхожу обратно на улицу, придерживая злосчастный колокольчик.       Резко отворяю дверь, заставляя железный язычок колокольчика бешено забиться о стены своей медной темницы. Туфи дергано открывает глаза, тут же ошарашенно выбрасывая голову вперед. Раздается глухой звук удара плоти о дерево, после которого бобра по инерции отшвыривает назад, и вновь слышится глухой звук: на этот раз камень резко соприкасается с плотью.       — Привет, Тузи, заждался меня, да? — как ни в чем не бывало спрашиваю я охающего от боли бобра, широко улыбаясь во все лицо.       — Да уж, простите ради бога, мистер Дис, задремал, — с нескрываемым раздражением в голосе проговаривает бобер, потирая обоими лапами спину и голову одновременно.       — Ну как же вы так, меня же не было всего-то пять минут, а вас уже сон склонил, — со сладким упреком в голосе отвечаю я бобру. Тузи тут же смотрит на часы, и его брови быстро лезут на лоб, однако он легко успокаивается и вновь смотрит на меня с приторной улыбкой на лице. Затем он спрашивает меня как все прошло, но я по его глазам вижу, что ему сейчас не интересно ничего, кроме блестящих черных пуговиц моей рубашки.       Я же говорю ему, что ненароком загляделся на образа, поэтому и ушел последним. А исповедоваться мне было не в чем. После этих заявлений я покидаю его общество (с превеликой радостью, между прочим) и отправляюсь наверх. Придя в комнату, я удостоверяюсь, что плотно закрыл дверь, а затем вытаскиваю из-под кровати черный кожаный футляр и, немного порывшись в нем, достаю небольшую книжечку, обитую коричневым мехом. Сажусь на диван и кладу книжечку себе на колени, затем нахожу в ней свободный от записей листок и нацарапываю на нем десяток черных строк. Потом я убираю все на место и с блаженным видом заваливаюсь на кровать, мгновенно засыпая.