Тот, кого называют сэр Дис

      Десять минут спустя.       Я подхожу к кинотеатру, наслаждаясь слабым мерцанием уличных фонарей и прислушиваясь к тишине ночи. Кинотеатр представляет собой невысокое прямоугольное здание из красного кирпича, вывеска «Кино» над его входом слабо светится синим цветом. И чего в дереве не построили? Здание массовой культуры выглядит как неоткрытая коробка. А рядом со входом в кирпичную коробку стоит зеленый медведь в армейской жилетке и берете. Зверь напряженно топчется на месте, время от времени поглядывая на часы, в его нервных движениях чувствуется беспокойство.       Вдоволь натоптавшись, медведь достает из кармана жилетки мобильник, а потом быстрым движением подносит его к уху, нервно топая ногой и почесывая лапой мохнатую шею.       — Черт, Флаки, где же ты… — до меня доносится нервный шепот Флиппи. Он убирает телефон обратно, а затем его лицо приобретает уверенное выражение, и он четким шагом направляется в мою сторону.       Но он не видел меня, я в этом точно уверен. Медведь идет к переулку, где сейчас без сознания валяется красная дикобраз. У меня в голове зарождается план. На моем лице появляется улыбка, улыбка с жесткими линиями в уголках губ.       Я встаю за поворот узкого переулка и напрягаюсь в ожидании своей новой жертвы. Через минуту я уже слышу громкое дыхание Флиппи, а через секунду моя лапа хватает ничего не подозревающего медведя сзади, закрывая ему рот, а, в то же время, вторая лапа начинает медленно душить мускулистую шею.       Однако что-то не так.       Это дошло до меня лишь тогда, когда ветеран с силой ударил меня локтем в висок, а потом к моей голове уже неслось огромное лезвие армейского ножа, зажатого в зеленой лапе. Скорость движений была невероятной, но и я далеко не дилетант в ножевом поединке.       — Нет, — я тяжело выдыхаю, смотря на блестящее лезвие бабочки, остановившее темную сталь второго ножа в миллиметре от моей шеи. Затем смотрю на медведя, но он изменился: все вены на его теле неестественно вздулись, а из-под меха ясно выступили очертания накаченных мышц. Но больше всего меня удивили его глаза, его огромные желтые глаза, смотрящие на меня с животной ненавистью.       Безумие. Жажда крови. Чистая, первобытная ярость.       Зеленая лапа резко дергается влево, но я успеваю заблокировать летящее к моему сердцу лезвие. Затем я делаю резкий выпад, целясь в голову обезумевшего медведя. Но он за долю секунды ставит перед собой огромное лезвие армейского ножа, закрывая моей изящной бабочке путь к его лицу.       Мы обмениваемся десятком изощренных ударов менее чем за секунду. Размытые очертания его лезвия с каждым выпадом приближаются все ближе к моему телу. Я уже не вижу, куда он бьет, лезвие бабочки ставится между сталью и уязвимой плотью чисто рефлекторно. Мои лапы горят, зрение размывается, я начинаю медленно задыхаться от беспощадного темпа. Моя морда принимает выражение паники, а на его морде читается лишь желание убивать. Никакой усталости, никаких поблажек, никаких сожалений или сомнений, лишь чистая животная ярость и капли слюны, вылетающие из чуть приоткрытого рта.       В отчаянии я плюю ему в лицо едкой от опиума слюной и попадаю прямо в правый глаз противника. Флиппи лишь на секунду отвлекается, зажмуривая один глаз и теряя концентрацию. Но секунды мне как раз хватает. Я резко бью его лапой в живот, а затем второй лапой со всей силы ударяю его рукояткой балисонга в правый висок. На его лице застывает недоуменное выражение, огонь в глазах угасает, а затем медведь лицом вниз падает на твердый асфальт.       Я отвожу с лица мокрые волосы и со вздохом облегчения прячу нож в карман брюк. С порезанной щеки капает красная капля, попадая мне прямо на лапу. Взглянув вниз, я с удивлением рассматриваю алую кровь на своем мехе, а затем тихо усмехаюсь. Если этот ненормальный смог ранить меня, то я смогу найти ему лучшее применение, чем участь очередной секс-игрушки.       Мои лапы поднимают с земли тяжелое тело, а ноги начинают медленно чеканить шаг в сторону моего дома.       Спустя двенадцать минут я уже бросаю накаченное тело Флиппи на заднее сиденье кабриолета, а сам быстрыми движениями вставляю ключ зажигания, заводя двигатель, и закрываю дверь желтой машины. Затем железный конь мягко трогается с места и уносит нас в объятия ночной темноты.

***

      Мы приезжаем к небольшому городку, когда на моих наручных часах высвечивается двадцать два сорок. Тишину ночи нарушают негромкие возгласы и далекий смех веселящихся зверей. Мы остановились на небольшом холме, с которого открывался отличный вид на стоящий в пятисот метрах от возвышения город. Мое острое зрение позволило разглядеть на ближайшем трехэтажном здании крупную вывеску из парусины, разноцветные буквы на ткани гласили: «Сегодня ночью праздник Светлой Пасхи! Торжества проходят на главной площади с одиннадцати вечера до двух ночи».       Мое лицо озаряет мстительная улыбка, когда я читаю надпись. Все жители города в одном месте, в жуткой давке и невозможности действовать хоть сколько-нибудь расторопно. Сегодня эти черви узнают, как поднимать бунты на бога. Сегодня триста душ отправятся в увлекательное плавание по Стиксу.       Я вытаскиваю из машины тело ветерана и легонько пошлепываю его по пушистым щекам. Скоро Флиппи приходит в чувство и удивленно переводит взгляд на меня, протягивая лапу к моей щеке и щупая свежий порез.       — О нет… я опять это сделал?.. — скорее к себе, чем ко мне, обращается растрепанный ветеран. Я отпускаю его, и он садится на землю, невидящим взглядом смотря на небо. Из его глаз медленно вытекает соленая капля, чуть приминая жесткую шерсть на зеленом лице.       — Прости Дис, я не хотел. Прости. Что я тебе сделал? — тихим голосом спрашивает меня плачущий медведь.       — Только то, что сейчас сам видишь. Я тебя прощаю, — с легкой улыбкой отвечаю я своему разбитому ветерану.       — А вот я себя не могу простить, — убитым голосом говорит Флиппи. — Это случается не в первый раз, это все моя психическая травма, полученная после Вьетнама. Они называют его Флипом, — ветеран резко поднимает на меня иссиня-черные глаза.       — Скажи, мои глаза становились желтыми? Мои вены вздувались, а рот превращался в оскал? Скажи, я пытался тебя убить?.. — приглушенным голосом спрашивает меня медведь, смотря мне прямо в глаза.       — Да, — тихо отвечаю я сидящему на траве Флиппи, садясь рядом с ним, и чуть приобнимая его за накаченные плечи. От моего слова медведь тихо вздрагивает, а затем стыдливо закрывает лицо лапами и вновь открывает мелко дрожащий рот.       — Значит этот ублюдок опять вылез! Я слаб. Да, я слабак, жалкая тряпка, трясущийся идиот… — резко всхлипывая, говорит мне Флиппи. — Во мне нет сил даже на то, чтобы контролировать себя. Я ненавижу его, но я даже не могу заставить ярость вскипеть в себе. И наконец сделать то, что давно уже должен был, не могу избавить мир от своего опасного существования… — сейчас медведь раскрывает мне душу. Но мне не хочется слушать его слезливые бредни, мне плевать на его желание самоубийства.       Мне хочется представления.       — Но я смогу пробудить в тебе ярость… — слащавым и тихим голосом говорю я своему новому главному актеру, чуть поглаживая мощные плечи.       — Как?.. — тихое слово, полное надежды, срывается с губ психически больного медведя.       Вместо ответа я достаю из кармана желтого пиджака маленькую черную коробочку с блестящей линзой на одном конце и маленьким экранчиком на другой. Нажимаю на кнопку «Последняя запись» и протягиваю мерцающую камеру Флиппи.       Над невысоким холмом около десяти минут раздаются тихие стоны и неразборчивые слова, слышится быстрое хлюпанье. Как же хорошо, что я встал вне поля зрения камеры, и запись включилась лишь спустя минуту после установки. Это выглядело, будто енот сам насиловал дикобраза, а брат трясся от возбуждения, наблюдая за его действиями. Запись обрывалась как раз тогда, когда Шифти только отошел от Флаки, оставляя воображению плодовитую почву для описания действий второго брата.       Флиппи трясущейся рукой протягивает мне камеру и поворачивает ко мне свою зеленую голову, дрожа всем телом.       — Я убью его. Убью их обоих, — прерывистым голосом шепчет медведь, задыхаясь от ненависти. Один его глаз расширился и пожелтел, однако второй все еще был нормального черного цвета. Флиппи надо лишь чуть-чуть подтолкнуть, какое счастье, что я тут.       — Они сейчас вон в том городке, Флиппи… Наверняка развлекаются с очередной невинной девственницей… — приторным голосом шепчу я Флиппи на ушко, мягко разворачивая его голову в сторону нагромождения невысоких зданий. — Отомсти им… — чуть слышно выдыхаю я в ухо главного актера, практически касаясь своим влажным носом его трепещущего уха.       Второй глаз Флиппи расширяется и желтеет.       Спектакль начинается.       Ветеран сильно дрожит, а потом грубо отталкивает меня в сторону и незаметной тенью сбегает с холма. Он бежит прямо на мерцающие огни, сливаясь с ночной темнотой, тихое хихиканье маньяка чуть нарушает тишину ночи. Затем его размытый силуэт вбегает в городок и заворачивает за ближайшее здание…       Радостный смех празднующих прерывается одиноким криком боли.       А затем вторым.       А затем третьим.       А затем хор из трехсот голосов начинает в унисон петь великую хвалу боли.       Я не выдерживаю бездействия и бесшумно сбегаю с холма, входя в город, и направляюсь к главной площади. Мои уши звенят от криков боли, паники, ужаса и смерти.       Мои лапы сами несут меня к центру города, мое сознание туманится от звука трехсот глоток, орущих от невозможной боли. Я пробегаю магазинчик, в котором когда-то изнасиловал продавщицу. Краем глаза замечаю вывеску кинотеатра, на заднем сиденье которого соблазнил тридцать девять девственниц. Успеваю заметить городской парк, в котором закапывал своих наиболее неудачливых жертв. Вижу небольшой домик на дереве, внутри которого я организовывал бордель совместно с наркопритоном.       Но сейчас это всё в прошлом.       Сейчас происходят гораздо более значимые вещи.       Я выбегаю на площадь и… тупо останавливаюсь на месте, смотря на происходящее округлившимися глазами. Праздник превратился в бойню.       На холодной земле уже лежали десятки мертвых тел, заливая друг-друга толчками крови из порванных артерий, задавливая своей массой тех, кто еще не умер и тихо стонал под неподъемной массой мертвецов. Галлоны, десятки, сотни галлонов крови насыщали голодную землю. Ужасно интересно наблюдать за этим…       Но то, что происходило сейчас, было еще интереснее.       Флиппи носился меж паникующих зверей размытым пятном, оставляя после себя дорожки из распоротых, заколотых, зарезанных тел, заливающих все вокруг своей алой кровью. Его жертвы в ужасе метались во все стороны, из-за себя же натыкаясь на лезвие кровавого безумца. Вся площадь подернулась красноватой дымкой, а в воздухе отчетливо чувствовался запах звериной крови.       На секунду Флиппи остановился. Он был в крови с ног до головы, его нож превратился из темно-серебристого в ярко-красный. С уха медведя свисали обрезанные кишки, а изо рта вываливался большой кусок откушенной плоти, он рвал своих жертв зубами. Флиппи мельком взглянул на меня, но тут же повернул голову в сторону какой-то маленькой девочки, видимо, посчитав, что я пока еще больно далеко.       Он кровожадно ухмыльнулся и выпустил изо рта окровавленную плоть. А затем в мгновение ока подбежал к плачущей зверюшке и впился зубами ей в горло. Девочка захрипела от боли, но Флиппи просто отбросил ее от себя, зажимая в зубах кусок ее трахеи. А потом вновь бросился в толпу зверей, слабо жуясь при этом, и убивал их десятками.       В таком спектакле я просто не мог остаться зрителем. Я вытащил из кармана бабочку и с радостью бросился в паникующую толпу, на ходу раскрывая нож. По-моему, в то утро кто-то прокричал: «Бездушный убийца!» Как же вы были правы, мои дорогие жители. Жители?.. Сейчас корень слова замениться противоположным.       Моей первой жертвой стал молодой медведь лет тридцати. Его глаза расширились, когда он узнал меня, однако сказать что-либо зверь не успел. Голова плавно съехала с разрезанной шеи и приземлилась прямо мне в лапу. Я с интересом посмотрел на угасающий в глазах огонь жизни, а потом бросил голову себе под лапы и наступил, разбрызгивая по земле мозги и обломки черепа.       Потом была какая-то старуха, ей я выколол оба глаза, а затем насквозь пробил ее горло ножом. Мужчина упал передо мной, придерживая руками вываливающиеся склизкие кишки. Мальчик схватился за грудь и медленно осел на землю, когда мой нож легко пробил его маленькое сердечко.       Мы с Флиппи темными призраками носились между обезумевших от страха зверей, заливая площадь пульсирующей кровью. Мой нож уже давно превратился в красный кусок стали, я сам был весь в крови, пропитавшей ткань одежды и волосы, окрашивающей рыжий и желтый в темно-багровый.       Я отдавался безумию, я пил кровь этих несчастных, смакуя страх в их глазах, слушая безмолвную мольбу сохранить им жизнь.       Но они умирали.       Все закончилось всего-лишь за десять минут. Мы с Флиппи стояли рядом друг с другом, с нас струями лилась свежая кровь. Вся площадь была залита липкой жидкостью и завалена трупами, а еще теми, кто еще не умер, но был обречен захлебнуться собственной кровью. Моя лапа сильно дрожит, рукоятка ножа скользит от красной жидкости, тягучей струей стекающей мне на ноги. Я колотящимися пальцами убрал мокрые покрасневшие космы со лба и чуть поправил пиджак, смахнул со штанины чью-то почку, прилипшую к ткани.       Затем я посмотрел на вспотевшего Флиппи, задумчиво жевавшего чье-то ухо. Он смотрел на меня как на равного, медленно осматривая мое тело, пожирая глазами кровь на моем лице, рассматривая ставший алым пиджак и такого же цвета брюки. Он отсалютовал мне на военный манер, а потом низким голосом прорычал:       — Не враг… — и камнем свалился на землю мордой вниз, блаженно захрапев.       Я ухмыльнулся и медленно подошел к спящему от усталости ветерану. Сейчас он напоминал маленького ребенка, заснувшего после долгих игр… Образ испортило ухо, вывалившееся из приоткрытого рта.       Я наклонился к лежащему лицом вверх бобру с огромной раной в груди, через которую виднеется залитая кровью земля. Я вытер бабочку об относительно чистую голову мертвеца и, чуть шатаясь, подошел к посапывающему Флиппи.       Блестящие лезвие оставляет маленькую точку на шее спящего ветерана, заставляя вытечь пару алых капель. Флиппи чуть дергается, но не просыпается.       Он уже никогда не проснется. Хех, а он был хорошим спарринг-партнером, жалко, что не додумался намазать лезвие каким-нибудь смертоносным ядом. В отличие от меня.

***

      Спустя пять минут я подхожу к своему семейному поместью, надеясь забрать некоторые полезные вещи с чердака и взять с собой редкий телескоп. Но на месте здания сейчас лишь немногочисленные черные руины. Эти изверги сожгли поместье подчистую! Я долго смотрю на развалины, и из правого глаза капает непрошеная слезинка. Я всегда думал, что это место не вызовет у меня теплых воспоминаний, однако за двадцать один год здание из темного кирпича все же стало моим настоящим домом. И мне больно смотреть на остывшие руины. Я плохо себя чувствую, мне надо с кем-то пообщаться.       У меня возникает острое желание записать свои мысли в дневник. С недавних пор я всегда держу дневник в кармане пиджака, меня почему-то не покидает гнетущее ощущение того, что книжку могут украсть. Я уверенным движением ощупываю карман одежды, думая о том, как лучше изложить на бумаге произошедшее. Щупаю ткань, вспоминая, какое сегодня число…       И не обнаруживаю привычной прямоугольной формы!       Я резко скашиваю вниз глаза, левой лапой выпячивая ткань. На покрасневшем пиджаке виден тонкий длинный разрез, проходящий как раз на уровне внутреннего кармана. Ткань разрезана почти до самой шкуры.       Эта зеленая сволочь задела не только щеку.       Громкий крик отчаяния разрывает напряженную тишину алой ночи…