Звездная смальта

- Вы должны понимать, насколько необходимы народу, - говорит человек с чересчур доброжелательной улыбкой. Минц ненавидит таких людей и такие улыбки еще со времен Трунихта. - Я все понимаю, - выдавливает он и смотрит в глаза собеседнику. Это неприятно, но созерцать шейный платок по имперской моде еще противнее. - Ваше содействие должно оказать большое влияние на нашу внешнюю политику. - Вероятно, - кивает Минц. - Поэтому вы непременно должны будете выступить послезавтра на нашем митинге. - И что я буду… должен говорить? - О, это вы знаете лучше меня, - улыбка становится еще доброжелательнее и приобретает тошнотворную сладость. - Я подумаю о том, что вы мне сказали, - наконец говорит Минц. Бывший воспитанник Чудотворца, бывший главнокомандующий Изерлона, бывший политический преступник – и мог бы им остаться, если бы не веское слово регентши. - Подумайте, подумайте, примите взвешенное решение. - До свиданья, - Юлиан отключает комм, а потом долго смотрит на голубоватое зеркало экрана. Он выходит в другую комнату, где на пустом столе громоздится старый, непонятно зачем нужный мужчине трельяж. Достает красную свечу, зажигает ее и ставит между параллельно расположенных створок. И нажимает выключатель. Одна-единственная свеча озаряет всю комнату, если поставлена правильно. Это почти символично, если вспомнить, с кем Юлиан собрался говорить. В зеркальной глубине мелькают неясные тени – или слишком ясные: тяжелые, летучие, сияющие, темные, холодные, ясные. Они складываются в одно-единственное лицо. Смугло-матовое, задумчивое, по-восточному гармоничное, с тонкими раскосыми чертами. Голоса почти не слышно, но Юлиан разбирает слова по губам. - Как ты? - Хорошо, - собственный голос глух и слаб. - Не верится, но, если ты хочешь… Как Карин? - Мы расстались. Уже давно… - еще глуше, с хрипом. - Это объяснимо. Вам обоим нужен кто-то без ожогов на душе. - Я хотел говорить о другом. Я устал. Они пытаются меня использовать, я же вижу. - Я знаю, - он на самом деле знает. Мертвые всегда все знают о живых. - Мне все время говорят, что я кому-то должен. А я не должен. И я не могу поступить, как они требуют. - Ты ошибаешься, Юлиан. – Голос становится слышнее, делаясь ясным и строгим. – Ты должен. Как и каждый из нас. Должен, значит можешь. Можешь выбирать, кому ты должен. На самом деле все очень просто. Только трудно. Юлиан кивает. С неподвижного лица смотрят на него темные глаза. В них легкая улыбка, желание ободрить и немного насмешливого снисхождения. Там, за пределами жизни, кажется, все становится яснее и проще. Хорошо бы и ему… - И не думай! – он ясно видит руку с грозящим пальцем. – Если ты выкинешь что-то в этом духе, мы тебя назад выбросим, чтоб неповадно было. Юлиан слабо смеется: отчего-то в конце встреч всегда хочется смеяться. - До новой встречи, - каждый раз он словно пугается этого смеха, - только не зови меня слишком часто. Ты ведь знаешь, как это опасно. Юлиан потом долго смотрит, как дрожат огоньки в зеркале. Наконец он задувает свечу и на мгновение зажмуривается от нахлынувшей темноты. Он знает, что должен сказать. Потому что помнит, кому должен.