Звездная смальта

Она проснулась, выскользнула из-под одеяла, которое затрещало от электрического разряда, и надела черное короткое платье — едва закрывающее колени. По крайней мере, оно было достаточно прочным и теплым. И без дырок и штопок. Крадучись по скрипучему полу, она умылась в узкой темной комнате, потом прошла на кухню и стала жевать сосиску в тесте, запивая чаем и думая. Мистер Рик говорил, что на второй день есть можно, ничего страшного, а что у нее справа бок болит и что-то во рту горько, так это от мнительности. А устрицами в счет такого жалования… то есть такой зарплаты ее кормить никто не будет. Почему ему запали в голову эти устрицы, что он то и дело их поминал, когда хотел посмеяться над ней? Она не задумывалась и не обижалась: все равно она ни разу в жизни устриц не ела. Подавали их редко, только для почетных гостей, даже мама с папой съедали дюжину на двоих, а детям такое лакомство не полагалось под предлогом вредности. Она немного расстраивалась, но ждала, что вырастет и тоже сможет попробовать. Вот она выросла. Давным-давно она втайне огорчалась, что хорошо одеться можно только при гостях: все домашнее было перелицовано и заштопано до неприличия. Поэтому мама всегда, если докладывали о посетителях, бросалась в свою комнату и приказывала передать, что она должна приготовиться. Потом она выходила к гостю в сиянии красоты и богатства, в блистательном наряде, и никто не догадывался, что, едва за аристократом или дамой затворятся двери, она поспешит снять и шумящую юбку, и шелковые чулки, и снова оденется немногим лучше собственной горничной. Сыновья, двое мальчиков-погодков, пленяли гостей умом и смекалкой. Все знали, что дети из такого семейства не учатся в обычной школе и не отданы в пансион, но никто не мог помыслить, что к ним не ходят гувернеры. Их учила старшая сестра, и учила хорошо, потому что сама усердно штудировала книги в любой свободный час. Теперь ей не до книг, да их и нет. Лежит в укромном углу какой-то любовный роман, забытый случайной посетительницей, глупый и скучный, в яркой обложке, не чета старым отцовским книгам, что отправились в публичную библиотеку после конфискации. Но и его читать некогда, а голова к концу дня работает плохо, и с практикой в изучении языка ничего не выходит. Сейчас надо сходить, взять швабру, метлу и тряпки, подмести, помыть, смахнуть со столов пыль. Много надо успеть до открытия, пока не придут первые посетители и не проснутся постояльцы. Раньше тоже было много трудов: самой переодеваться, даже когда сложные застежки на спине, самой следить за своими платьями, самой то, самой это… все то, что девушки гораздо менее знатные поручают слугам. Но что делать, если их семья была слишком знатной и слишком бедной. Требовалось соответствовать статусу родственников канцлера и жить выше средств. Ими любовались, восхищались, и никто помыслить не мог, что у матери кружится голова, потому что она почти ничего не ела, а дочь прячет под перчатками руки, исколотые иглой — накануне она весь вечер штопала братьям чулки. Когда рухнул мир, ее рукам не стало дела, и все следы работы сошли легко и быстро. Не зря он тогда говорил про ее аристократические правды. А она смеялась, почти плача: знал бы этот глупец… Теперь он бы так не сказал. И та, странная, другая, насмешливая и колкая, но добрая в глубине сердца, наверное, не сказала бы, что ее не то жертва, не то подопечная не знает жизни. Слышала бы она, как на днях Эльфрида отбрила этого пьяницу, который пытался приставать. Но хватит думать, надо делать дела. Их много, а если будешь бездельничать — можно остаться без зарплаты за день.