Изыматели

      Тонкие девичьи пальцы плавно скользили по шероховатому корешку довольно старой книги внушительных размеров. Толстая обложка, выполненная из дубленой кожи, потрепанные пожелтевшие страницы, непонятные круги и письмена на неизвестном языке. Девушка будто гладила, ласкала дикого, но сытого зверя — осторожно, едва касаясь, в полной готовности в любой момент отдернуть руку. — Мне стоило бы начать ревновать? Мужской голос, резкий как закаленный клинок, заставил ее вздрогнуть и обернуться. — К книге?! — воскликнула та в притворном удивлении. — Это не просто книга, дорогуша. Это история моего рода и по совместительству гримуар. Надеюсь, Конни, хоть тебе не нужно объяснять значение этого слова? — Все в деревне знают, — пожала она плечами, повернув голову и посмотрев на Картера в упор. — Сомневаюсь, — хмыкнул ее любовник, лениво потягиваясь. — А ну-ка, блесни эрудицией. — Картер, ты, похоже, забываешь, что я не одна из твоих студенток! — Конни закатила глаза. — Ну, ладно. Собрание заклинаний и рецептов, как надо создавать магические инструменты, а также руководство по призыву всяких демонов и духов. — Десятка моей умнице, — захохотал Картер и щелкнул пальцами. Конни отвернулась. «Самовлюбленный болван, упивающийся своей властью, — подумала она со смесью брезгливости и… страха. — Как его вообще можно полюбить?! Как можно искренне им восхищаться. Он думает лишь о себе, о своих потребностях, о принадлежащей ему силе, которую дает эта дурацкая страшная книга! Кто он без нее?.. Слабак. Трактирщик с непомерно раздутым эго!» Конни вернулась в кровать, хотя назвать их лежанку «кроватью» получалось лишь с большой натяжкой. Он даже не озаботился приводить ее в свою спальню, он прячется и хоронится, как угорь в нагромождении кораллов. — О чем задумалась, крошка Конни? — мягко поинтересовался он. — Неужели гримуар тебя настолько смущает? — Не настолько, чтобы я думала о нем, когда рядом ты, — промурлыкала она, стараясь, чтобы ее голос звучал уверенно и расслабленно-томно. — Но иногда… — она запнулась, изображая неуверенность, — когда мы занимаемся любовью… «Боже, какое лицемерие!» — меж тем подумала Конни, внезапно почувствовав дурноту: могла ли она предположить, что научится так искусно лгать, глядя человеку в глаза? — Она наблюдает за нами… за мной, — призналась юная врунья, обхватив руками свои обнаженные плечи. — Мне не совсем уютно находиться с ней в одной комнате. — Не выдумывай. — Картер мазнул по книге взглядом, ухмыльнулся и притянул Конни к себе. — Это всего лишь книга. Могущественная в руках знающего — спору нет. Но книга. Она не открывается сама по себе в полночь при полной луне и не принимается выбрасывать ядовитую пыльцу. А ты, по-моему, просто замерзла. — Он облизнул губы. — Иди-ка ко мне поближе, я знаю способ, как тебя согреть. Конни перекатилась на спину и позволила Картеру расположиться сверху. Однако несмотря на все его старания, ее не прекращал бить озноб. Правда ли она замерзла или таким образом ее тело — которое оказалось поумней своей хозяйки — выказывало отвращение к происходящему, Конни не знала. Хотя, если подумать, конечно же, знала, просто не хотела развивать эту неприятную для нее мысль. Наоборот, отпихнуть бы ее в какой-нибудь овраг в недрах подсознания да забыть. И дело с концом. Разве не проще? Что бы сказала ее бабушка, женщина в высшей степени честная и прямолинейная, проведав, чем занимается ее единственная внучка?.. Конни не сомневалась — та сгорела бы от стыда! Не стала бы ни читать нерадивой девчонке нотаций, ни пытаться воззвать к совести, а просто бы произнесла: «Знать тебя не хочу. Но если попадешь в настоящую беду и захочешь попросить помощи, тогда приходи». Засосало под ложечкой, а в носу противно защипало. На секунду Конни даже забыла, что туша Картера прижимает ее тело к тахте, она не чувствовала исходящего от него жара, не слышала его тяжелого дыхания — на мгновение она словно бы выпала из реальности. Однако быстро в нее вернулась. Застонала, завозилась, вонзила в его спину ногти — несильно, но чувствительно, как он любит, хотя ей отчаянно захотелось, чтобы ее ногти под корень ушли в его липкую потную плоть! Располосовать, причинить боль. Занести инфекцию в конце концов. Конни ненавидела Картера, однако пуще того она ненавидела себя. Но и не это чувство царствовало на троне ее эмоций. Над ними, расправив черные пыльные крылья, парил страх.

***

Годом и тремя месяцами ранее.       Больница уже давно, почти с самого дня ее основания, сразу же пропиталась стерильностью и какими-то дезинфектантами. Устойчивый химический запах уже давно въелся во все, что можно: в стены, в белье, даже в чахлые растения, скучавшие на подоконниках и ждавшие своего закономерного конца — поливали их просто до неприличия не регулярно. Всякий раз, выныривая из медикаментозного небытия, Артур чувствовал разочарование. Пока он приходил в себя и пытался понять, где находится — все вина таблеток, — сон со скоростью звука, точно освободившись от душащих оков, уносился сквозь оконное стекло в темную пустоту ночного неба. На его место тотчас приходила сиделка-бессонница. И тогда начиналось самое страшное время. Артур не раз просил что-нибудь посильней. Но неизменно получал отказ, мол, вам больше не положено, не проснетесь еще. А если он не возражал против подобного расклада?.. У него хоть кто-нибудь поинтересовался? Ему и прежде приходилось убивать время в больничной палате. Но раньше все было совсем по-другому. Приходили друзья и коллеги, приносили рассказы и новости, скука пряталась в тени какого-нибудь фикуса и только изредка высовывала оттуда нос. Артур, не привыкший коротать недели за просмотром той каши, что круглые сутки транслировала панель, больше томился от безделья, чем страдал от непрошенных дум. Он, превозмогая боль, старательно разрабатывал раненую конечность, выполнял все упражнения, которые вдалбливал ему физиотерапевт, устав, отключался, с каждым днем креп, приближаясь к заветному дню выписки. Однако не в этот раз. Никогда прежде он не получал столь серьезного ранения, приговорившего его к постельному режиму и к почти полной беспомощности. Никогда ранее ему не было настолько наплевать на прогресс в лечении. И никогда ранее он не расстраивался, услышав, как кто-то смущенно скребется в дверь. Кто бы там ни оказывался... а хотя какая разница, если... пришла не она. Глупец! Безмозглый кретин! Это и не могла быть она. Чудес не бывает. Чудеса закончились, едва начавшись. Махнули огненным хвостом, только Артур успел его заметить, и растворились в облаке пороха, истекая и харкая кровью. Единственным, кому больничный сиделец — или скорее лежалец — искренне радовался и кого всегда хотел видеть, оказался полковник Хейг. С ним не нужно притворяться, напуская на себя деланно сонный вид, избегать вопросов, хорохориться, просить что-то рассказать, дабы заполнить тягостные паузы. Хейг все видел, все знал. Лучшего начальника и друга Артур не мог и пожелать. И тем не менее, настоящего разговора о событиях того страшного дня, раз и навсегда оборвавшего хрупкое счастье Артура, у них не выходило. Да и нужен ли он?.. Что тут обсуждать, когда ничего уже не изменишь. Лишь однажды одурманенный обезболивающими и седативными Артур отважился задать самый важный для него вопрос: — Где? Голос дрогнул, в горле тут же образовался ком. В глазах Хейга мелькнуло печальное понимание. Как хорошо, что не потребовалось ничего пояснять. — На втором мемориальном кладбище, — ответил он. — В начале тисовой аллеи. Если не найдешь, я объясню, как пройти. — Найду, — прошептал Артур одними губами. Он бы измучил кладбищенского сторожа, обошел каждую могилу по десятку раз — вдруг пропустил! — но отыскал бы. Всенепременно. Он должен. Вот только сможет ли, найдет ли в себе силы сказать последние «прости», «люблю» и «прощай», глядя на холодный и безразличный к его страданиям кусок обработанного мрамора?

***

      Мало-помалу нежелание Артура общаться и выслушивать новости с работы, его отчужденность, замкнутость возымели действие — к нему стали приходить все реже и реже… бросив его наедине со своими грызущими душу мыслями, горькими сожалениями, невысказанными словами, болью. Физическую глушили разнообразные анальгетики. О, они с поставленной задачей справлялись на ура. Два раза в сутки — днем и вечером — приходил анестезиолог, катя перед собой тележку с пакетами для капельниц. Артур ждал его как бога, потому что прописанных доз ему всегда не хватало. Однако боль, пронзавшая тело, не шла ни в какое сравнение с той мукой, что накатывала на него, как только за посетителем закрывалась дверь. Ночные же часы и вовсе растягивались до невероятной длины, скручиваясь в знак бесконечности. Извивающийся и рябящий. В палате Артура не нашлось места даже для обычных механических часов, монотонный ход которых мог бы попытаться наслать на него хоть и кратковременный, но спасительный покой. Сильнодействующие седативные, впрочем, быстро попали в число его фаворитов — в таких случаях Артуру не снились сны. Он просто отключался, а время меж тем продолжало свой неспешный ход. Но иногда проблема препаратов заключалась именно в том, что… Артуру не снились сны. Она приходила к нему только в грезах, которые неизменно превращались в кошмары. А кошмары, в свою очередь, высасывали из Артура последние силы. Силы, которые были ему так нужны. Образовавшийся замкнутый круг создавал иллюзию временной петли. Иными словами, ничего хорошего. Одинаковые дни, те же лица, неизменное чувство соревнования двух, хоть и разных, но ставших такими привычными видов боли. От смены дня и ночи за окном Артур отделил себя спущенными жалюзи. Его биологические часы оказались безнадежно сбиты, а двенадцатый этаж, на котором располагалась его палата, прозрачно намекал: кроме неба и редких погодных дирижаблей, ничего иного Артуру увидеть не грозит. К тому же зачем ему небо, если все, что он любил, что имело для него значение, покоится сейчас в земле?.. Существует мнение, что у горя есть несколько стадий. Он прошел сквозь каждую из них. Отрицание проскользнуло, даже пролетело, довольно быстро и почти безболезненно. Если, конечно, можно так выразиться. В течение трех или четырех дней после комы он просто лежал и ждал. Тело казалось чужим и совсем не желало подчиниться. Руки словно свинцом налились, а ног он и вовсе не чувствовал. Мышцы одеревенели настолько, что он не мог сам дотянуться до стакана с водой. Впрочем, этого и не требовалось — умереть от жажды Артуру не дала бы дежурная медсестра, которая обязана заходить к нему чуть ли не каждый час. Если не ленилась, конечно. Он лежал и ждал, что вот сейчас откроется дверь и войдет не та безымянная девушка с усталым безразличным лицом, не врач со бесконечными однотипными вопросами, даже не анестезиолог — тот вообще и рта без острой необходимости не открывал, но дело свое знал как бог, войдет… она. Тихо опустит сумку у стены, размотает шарф, машинально заправит за ухо выбившуюся из хвоста прядь. Склонится над ним и, не причитая, поцелует его в сухие обветренные губы. От нее будет пахнуть свежестью дождя, мокрой пылью улиц и эвкалиптовыми леденцами. Она скажет, что ее задело меньше, чем ему показалось, что она выписалась чуть ли не месяц назад. Что все хорошо. С ними обоими. Так скользнула мимо самая первая неделя. Никто не пришел. Она не пришла. А затем на пороге палаты Артура появился полковник Хейг, коротко извинился, что не навестил раньше — первый за пять лет отпуск, шутка ли, и его молчание разбило тот последний кристаллик надежды, который Артур холил и лелеял изо всех своих скудных сил. Ему хотелось заорать от боли, но вместо этого он спросил лишь то самое «где?..»       …Хейг покинул палату спустя почти аж три часа, но, уходя, не заметил, как впустил в ее недра гнев. Тот, не колеблясь ни секунды, тут же устремился к единственному пункту своего назначения. К Артуру. Ярость. Раскаленная докрасна. Она накрывала с головой, сводила судорогой начавшие оттаивать мышцы, заставляла сжимать кулаки так, что на внутренней поверхности ладоней оставались отчетливые следы ногтей. Он отказался от еды, но ему назначили еще несколько капельниц. Нет, умереть Артуру вряд ли дадут. Да и не хотелось умирать вот так… театрально, что ли, на всеобщем обозрении. Единственным, чем злость оказалась полезна, стал прилив силы. И отчаянное стремление куда-нибудь ее выплеснуть. Куда угодно. Артур бы окончательно замкнулся в себе, защитившись снаружи всеми возможными иголками и клинками, если бы в тот тягуче-черный период его жизни ему на пути не встретилась бы Рози. Рози была бесцеремонна, шумна и… жизнерадостна. Энергия прямо-таки била из нее ключом. Лишний вес и немалая грузность, которые Рози вяло пыталась скрыть под свободной одеждой, похоже, ее не очень-то и смущали. А всяческие балахоны, стремящиеся к бесформенности, как Артур узнал уже значительно позже, просто оказались данью удобству. Рози густо красила глаза, но никогда не притрагивалась ни к губам, ни к бровям. Темно-каштановое каре, впрочем, изумляло аккуратностью — Рози очень любила следить за волосами, она вечно выспрашивала у какой-нибудь мимо проходящей медсестры названия средств, которые та втирает в кожу своей головушки, марки шампуней, в каких масках ходит полдня перед вечерней ванной. Артур знал о Рози все. Ну, или почти все. Она постоянно что-то болтала, но ее чрезмерная общительность отчего-то его совсем не раздражала. И вещать про уход за волосами она все же начала далеко не со второго дня знакомства с ним. Даже не с первой недели. Вообще-то Рози назначили к Артуру в качестве его физиотерапевта. Она буквально ворвалась в его палату, совершенно не заботясь о том, спит ли он или ему ставят очередную капельницу. — Я, между прочим, прихожу по регламенту. — Она дунула на челку. — Который придумываю опять не я. А прискорбно. Чертовски жаль, да, — сокрушенно покачала головой Рози, однако в ее тоне не водилось ни крупицы сокрушенности. Артур смотрел на нее, даже не пытаясь скрыть удивления. Никакого тебе политеса и мягкой походки на цыпочках, никакого «ой, простите», если скрипела дверь или звякали инструменты. Иными словами, Рози с самого начала вела себя с Артуром так, как надлежит себя вести с живым человеком, а не с флегматично-умирающим овощем. И вопреки всем своим внутренним установкам и настроениям Артур стал невольно подстраиваться под энергетику Рози. — А что было бы, если расписание составляла бы ты? — однажды спросил он, поскольку она, входя к нему, каждый раз повторяла уже успевшую набить немалую оскомину фразу про регламент. — Мне не пришлось бы вставать в гребаные полшестого, а ты и вовсе бы дрых до девяти. — В ее светло-карих глазах блеснула озорная искра. — Так далеко ехать? — поспешил посочувствовать Артур. — Так долго укладывать всю эту неземную красоту. — Рози театральным жестом провела обеими ладонями по волосам. — Все думают как: натянула толстуха очередную хламиду, умылась… ну, то есть наоборот... и вперед на электрика. На электропоезд! — воскликнула она, заметив, что Артур непонимающе вскинул брови и покачал головой. — Ан нет! Мне же тоже нужно время привести себя в порядок, я, пойми, не могу на людях показаться с мочалкой на темечке. Заглянувшая в этот момент в его палату молоденькая медсестра спасла Артура от дальнейшего потока информации. Впрочем, ненадолго. Рози вернулась минут через двадцать, неся два картонных стаканчика с кофе. Горячим, дымящимся. — Держи, — щедро разрешила Рози, протягивая Артуру его порцию. — Я не хочу… мне нельзя ж, — начал было протестовать тот, но был бестактно оборван еще даже до полуслова. — И хочешь, и можно. Глаз ведь отвести не можешь от этого только что сваренного красавца, — одобрительно заметила она, улыбаясь, не ухмыляясь, не усмехаясь, а именно что улыбаясь — расслабленно, в блаженном предвкушении. — Все тебе можно. Не мели чушь! Будешь сидеть вот на этой помойной водичке. — Рози ткнула пальцем на мешок капельницы. — Останешься навечно умирающим фазанчиком в зимнем лесу. Ферменты у тебя восстановлены, желудок работает, сил держать стакан хватит — не спорь, ты не бумажный. Закончив тираду, Рози уселась на стул для посетителей, закинула ногу на ногу, отхлебнула кофе, потом еще и еще раз, счастливо жмурясь после каждого глотка. Артур не смог противиться искушению. Черт с ним, с желудком, если что — вот, целое крыло в его распоряжении. Кофе был просто волшебным, вкусней он никогда не пробовал: в меру горький, как надо терпкий, немного сладкий. Артур расслабленно откинулся на подушку. — Во-о-от! — послышался слева снисходительно-грубоватый голос Рози. — И выглядеть сразу стал получше. Не веришь? Да я никогда не вру. Теперь тебя можно хоть от простыни отличить. Этот кофе, если желаешь знать… а даже если нет, то я все равно расскажу, я же уже начала, негоже как-то сказать «а» и не… — …довести алфавит до конца, — закончил всем известную поговорку Артур, не без досады обнаружив, что его стакан опустел. По телу разлилось тепло, поклонило в сон, хотя, по идее, должно было быть наоборот. — Я так много болтаю? — беззлобно возмутилась его гостья. — Ну, уж прости, по-другому не умею. Так вот, я варю его из собственных запасов. Те помои, что вон в автоматы налиты, годятся только кастрюли в столовой драить. А этот… зернышко к зернышку, совершенен, как молодой кучерявый бог. — Нет, что ты, — неохотно пробормотал Артур, все еще сражаясь со сном. — Кофе и действительно восхитительный, а ты говоришь вовсе не много. Нет, правда. Ему не хотелось, чтобы Рози умолкла и ушла. Она как-то до странности легко смогла заглушить токсичные мысли, вернуть его — пусть ненадолго — в тот реальный мир, который он бы мог выносить. — Ладно. Я ведь не зверь какой, — уверила она его, поднимаясь, — ты сейчас поспи, а я вернусь часа через два-три, и мы начнем работать. А ты что вообразил? — Рози в мгновение ока напустила на себя наигранно-удивленный вид. — Что я тут развлечения ради? Ничего подобного. Я, если ты забыл, — твой физиотерапевт. Язык сломаешь, пока выговоришь, — пожаловалась она, неопределенно мотнув головой. — Приходи, — шепотом протянул Артур, уже ныряя в сон. — Даже не сомневайся, — успокоила его Рози, громко хмыкнув.

***

— Готов? — спросила Рози, зевая. — Боже, какая рань! Но да мы больше успеем. — Рози, — начал Артур, стараясь избегать ее взгляда. — Я понимаю, что тебя приписали ко мне, это твоя работа, но… — Он набрал воздуха в легкие и продолжил: — Я не хочу никакой физиотерапии. В палате воцарилась тишина, да такая, что можно было услышать, как за закрытой дверью, в самом конце коридора едва слышно переговаривались ночные медсестры. — Интересно. Очень любопытно. — Рози, сунув подмышку планшет, плюхнулась на стул. — Могу я хотя бы поинтересоваться причиной? — Не вижу смысла, — едва слышно произнес Артур. — Мне все равно. — Что тебе все равно? — не поняла Рози и в подтверждение своего неразумения вскинула брови. — Тебе плевать, как скоро ты встанешь на ноги? Знаешь, оно только сначала кажется, что это невыносимо сложно, но стоит только начать… — Нет, дело не в этом, — прервал ее Артур. — Мне вообще плевать, поднимусь ли я на ноги. Нет смысла вставать. И теперь пришел черед Рози промолчать. Она поднялась и, потирая подбородок, отошла к окну. Дважды она поворачивалась к нему, вероятно, намереваясь что-то сказать, но оба раза не произнесла ни слова. Молчание в палате затянулось настолько, что атмосфера потяжелела разом и весьма ощутимо. Тишина звенела у Артура в ушах, грозясь протечь внутрь него и учинить разгром уже там: он чувствовал первые предпосылки жгучей головной боли, которая заставит его вновь давить на кнопку вызова медсестры и просить дополнительную дозу обезболивающего. — Ты что же, всю жизнь возжелал провести вот на этой самой кровати? Тишина, пораженчески взвизгнув, бессильно рассыпалась. Артур вздохнул. — Ну, хорошо. Но кто сказал, что ты до конца своих дней проторчишь именно на этой койке? Ты выздоравливаешь, Блэйк. Очень скоро тебя просто-напросто отправят отсюда восвояси, мотивируя… как бишь они пишут, закрывая историю болезни… — Рози нахмурилась, будто в самом деле вспоминая. — «Отсутствие угрозы для жизни. Восстановление жизненных показателей до относительной нормы. Назначить курс реабилитации, не требующей пребывания в "Госпитале Святого Джейкоба"». А ты как думал? — Теперь она полностью развернулась к нему. — Отошлют тебя домой, а папку эту. — Рози кивнула на сиротливо лежащий на стуле планшет. — Отправят в архив на другой конец города. — Я не… — Артур опешил. Он всячески избегал заглядывать столь далеко в будущее, а вот Рози взяла и заглянула. Да еще и выдала все как есть, ничего не приукрашивая и не пытаясь свои слова хоть сколько-нибудь смягчить. — Физически ты здоров. Позвоночник чудом не задет, из комы ты вышел и, видишь, не вареный цуккини, значит, мозг в полном порядке. Ты невероятный счастливчик, Блэйк! Таких, как ты, — единицы, черт тебя дери! Тебе бы дневать и ночевать в физиозале, а ты так меня огорошил. Даже разозлил. — В подтверждение своего возмущения Рози топнула ногой. — Мне некуда возвращаться, — дрогнувшим голосом ответил Артур. Наверное, Рози все же заслуживает того, чтобы попытаться ей объяснить, а то ведь правда — сочтет его тупым ленивцем, ждущим манны небесной. — То есть стены у меня есть, но они… пусты. К оперативной работе меня больше не допустят, выдадут пособие и грамоту да попросят на все четыре стороны, для проформы сказав, мол, приходи в гости в любое время. — С этим трудно поспорить, — кивнула она. — Охотно верю, что именно так и поступят в нашем доблестном и великом Департаменте Порядка. Но ведь это не главная причина, верно? — Рози прищурилась. — Не она так выбивает из-под твоих пока еще не ходячих ног почву. Не спорь и не увиливай, это унизительно! Спрошу последний раз: почему? — Я потерял человека… — …Которого любил, больше этой чертовой жизни. Рози пожевала губу. Теперь взгляд отвела она. — Это серьезное основание, и оно многое объясняет. Теперь хоть мне не гадать, почему ты так жаждешь закопать себя живьем. В дверь тихонько заскреблись, Рози, предварительно пустив сильное словцо в адрес «кто-бы-там-мать-его-ни-был», в несколько широких шагов пересекла палату и нос к носу столкнулась с доктором Нейтаном. — О, мисс Прайс… — Казалось, Нейтан совсем не ожидал ее здесь увидеть. — Да-да, это именно я. У нас физиотерапия, — рявкнула Рози, даже не поприветствовав начальство. — Вы что-то хотели? — Я… нет, ничего, ничего срочного, — забормотал он, пятясь в коридор. — Наверное, я перепутал время. — Нет, — радостно призналась Рози. — Это я опоздала немного. Вот извиняюсь и параллельно рассказываю об этапах курса. — Хорошо-хорошо. Я позже зайду. — Ублюдок! — выругалась Рози, стоило только затихнуть шагам в коридоре. — Вон как офонарел, что меня не уволили. Ан нет, выкуси. Только понизили. Ничего, — бодро провозгласила она. — В кои веки учусь экономить. — Он тебя понизил? — спросил Артур, радуясь, что можно не продолжать ту тему. — Он? Понизил? Да будь его воля, меня бы вышвырнули отсюда без выходного пособия! Но да ладно, не обо мне сейчас речь, — отмахнулась Рози. — Рози, — тихо позвал ее Артур, замерев в ожидании и всем видом недвусмысленно давая понять, что теперь он от нее не отстанет. — Ой, ну вот тебе охота это слушать? — Рози. Прошу тебя, продолжай. И это не формальная ответная вежливость, — вспыхнул Артур, оправдываясь. — Вообще, надо начать с того, что я немного не физиотерапевт. Ну, то есть и он тоже, но это смежная специальность, на нее не нужно было пахать шесть с половиной лет. Так, дополнительный кусок хлеба, на всякий случай. — Физиотерапевт — не врач? — Нет, конечно! — удивилась Рози, мол, как это можно не знать таких элементарных вещей. — У них в трудовом реестре запись медсестры. Но да черт с ним! Может, за кофе сходить, а? — с надеждой вдруг спросила она. — И ускользнуть до завтра? — не попался на удочку Артур. — Да, ты прав. Свинство. Натуральное свинство. Так вот, на чем я остановилась?.. — На том, что ты — не физиотерапевт, — терпеливо напомнил Артур. — Я — врач реаниматолог-травматолог. У меня это, между прочим, в специализации написано. Ну чего ты так удивился? Я что, не могу быть врачом, скорей пекаршей, не гнушающейся своими кексами? Нет, нет и нет. — Рози тотчас пресекла все три попытки Артура извиниться. — Самоирония это, куда без нее. Ладно, — сдалась она и вновь заняла стул, давая понять, что теперь уж точно никуда и не подумает срываться. — Работала я в отделении сам-знаешь-в-каком, иногда ездила с бригадой на серьезные вызовы. Может, и на твой случай бы посмотрела. Да только из-за этого урода мне вряд ли работать по непосредственной специальности. — Что случилось? — Артур подтянулся на руках, не без труда приняв сидячее положение. — У нас на вызове умер ребенок. У меня на руках. ДТП. Приехать мы успели. Даже, наверное, спасли бы, но…— Рози чеканила короткие фразы, словно загипнотизированная несуществующим метрономом. — Он вколол ей больше адреналина, чем было допустимо. Растерялся он, видите ли! Вколол, значит, и сунул шприц мне. Я его машинально взяла. Не думала ни о чем, кроме того, каким лекарством бы перебить эффект. И в этот момент на подмогу подоспели два санитара. Они и дали показания, когда он меня обвинил. — Что-о-о? — Артур, будучи уверенным, что ничего не почувствует, стукнул кулаком по ноге, нога отозвалась болью, похожей на приливную волну, в глазах на мгновение потемнело. — То, что слышал, — пожала плечами Рози. — Оклемался, понял, чем запахло, и побежал, высунув язык, в Совет. А санитары что, шприц-то у меня в руке был, они и так пытались за меня заступиться. Мои ребятки. Вот и все. А теперь я — та-да-а-ам! — тут, пытаюсь вытолкать тебя из твоего уютного склепа. — Рози… Артур ощутил, как внутри все переплелось и завязалось в и без того запутанную спираль. Впервые за долгое время боль постороннего человека вытеснила его собственную. Чужая горечь и острое чувство вины проникли в него вместе с тем отравленным воздухом, что они сейчас делили на двоих, заставив едва ли не задохнуться. — Рози… Мне так жаль. — Это все, что он нашелся сказать. — Мне тоже, Артур. Мне тоже. Ее лицо до сих пор стоит у меня перед глазами. Белокурая, хрупкая, зеленоглазая. Ей никогда не исполнится восемь. Ее серьезность, без единого намека на иронию — едкая, как дым полынных костров, и беспощадную, будто самый непреклонно-жестокий приговор, — открыла Артуру глаза на истинную сущность сидящей перед ним женщины. Он, сам того не заметив и не желая этого, приобрел себе друга, способного заставить его двигаться вперед. — Понимаешь, какое дело, Блэйк. — Между тем к Рози вернулась ее самообладание, а в голос прорвались саркастичные нотки. — Мы все увешаны потерями. Они как этакие кровавые самоцветы, насильно вдавленные к нам в кожу. Найди мне хоть одного человека, который никого не схоронил, и, клянусь, я буду каждый день сама варить ему кофе из собственных запасов! Просто... — Она на секунду-другую задумалась. — Если бы каждый из нас ложился в гроб рядом со своим покойником, человечество элементарно бы уже вымерло. Смысл в том, чтобы щелкнуть смерть по носу и сказать ей: «Вот уж нет, меня ты сейчас не получишь, гнусная мразь! Я еще повоюю, от меня еще может быть толк». — Дело не в том, будет из меня толк или нет, — вздохнул Артур. Говорить об этом было немыслимо сложно, почти невозможно: злость, отчаяние и чувство вины душили его каждая со своей стороны, не оставляя ему никакого шанса победить. Они гнули его к земле, не позволяя приподнять голову ни на секунду. Вздох — целая жизнь. — Я не знаю, как мне жить и перенести все напоминания о ней. Как подниматься по утрам с постели. Я застрял там, — он отвернулся, не желая пояснять, где именно — «там». Слова, путаные и до смешного нелепые, точно не его, а кого-то другого, казались ему убогими и тусклыми — словно карандашный набросок с претензией на понимание того, что стоит за ним на самом деле нечто большее. Картина-то иная, а данная — всего лишь скетч, потому как «художник», увы, столь же ничтожен, сколь и его нелепая попытка. — Единственное, что ты понимаешь верно, — ответила Рози, — это то, что ты застрял. Уткнулся головой в запертую дверь, войти, соответственно, не можешь… как и повернуть назад. Я, конечно, не психиатр, или кто там такими вопросами занимается, поэтому у меня к тебе предложение. Если решишь лечь и помереть, делай это через год. Дай себе шанс! Размолоти эту хренову дверь, войди, а потом уж решай. Но учти: если ты пойдешь вперед, я с тебя шкуру спущу, ни единой поблажки не дам. Почему глупость делаешь ты, а стыдно мне?!

***

      Рози оказалась права — она не давала Артуру спуску, не делала ему никакого, даже самого крошечного послабления. А он просил. Кровавые мозоли на ладонях стали его постоянными спутниками на тернистой стезе к выздоровлению. После каждого сеанса мышцы дрожали и вибрировали как высоковольтные провода, он едва доползал до койки. Никаких снов, никаких кошмаров, вообще ничего. Злость гнала его вперед, не давая ни разу оглянуться в прошлое. И в этом Артур видел несомненный плюс. Отчуждаясь от былого и вместе с тем от того себя, он чувствовал, как предает нечто очень важное. Ее. Но остановиться означало вновь обречь себя на мучительные воспоминания и бесплодные попытки хоть как-то загладить вину. Рози исправно таскала ему кофе, к которому очень скоро присовокупила булочки. Не собственного производства, как однажды помянула она, мол, пусть не надеется. Четыре с половиной месяца упорного труда, крови и пота принесли свои результаты. Артур получил документы на выписку. И... направление на курсы по посттравматической реабилитации. Нет уж, решил он, ощутив полузабытое дежа-вю, никаких групп поддержки и мозгоправов.

***

      К походу в архив Рейчел готовилась как к настоящему шпионскому приключению. Специально отыскала неброскую темную одежду, фонарь, даже перчатки — последние на случай скрытия отпечатков пальцев. Нельзя оставлять никаких следов! Артур обещал зайти ближе к вечеру, и к его появлению Рейчел хотела быть во всеоружии. Вот он удивится ее предусмотрительности. Ноябрь, вступивший в свои права несколько дней назад, будто вознамерился отыграться за довольно теплого братца-октября. Он притащил за собой шквалистый ветер с дождем, раздраженно швырял во все стороны комки налипших друг к другу пожухлых листьев, смешанные с гнилой травой и грязью, волком выл в воздуховодах, заставлял поднимать воротники и застегиваться на все пуговицы. Море, бывшее таким спокойным еще пару недель назад, теперь походило на некстати разбуженного и оттого разозленного зверя. Барашки на волнах ходили ходуном, цвет его изменился — заметно потемнел, помутнел — словно кто-то подмешал в него сразу несколько не самых радостных красок — от болотно-зеленого до грязно-синего. Вдоль всего побережья, насколько мог охватить взгляд, клубился туман, из-за которого было почти невозможно определить, где заканчивается земля и начинается море. Артур, как Рейчел и ожидала, уже стоял, облокотившись на огромный, поросший мхом кусок то ли камня, то ли скалы. И, по всей видимости, караулил он ее не первые пять минут: с плеч стекали тоненькие ручейки воды, волосы промокли, на скулах обозначился морозный румянец — такой непривычный для него. — Я же не опоздала. Если только часы… — пробормотала она, нащупывая их на запястье. — Нет-нет, — поспешил заверить ее Артур, поднимаясь. — С твоими часами все в порядке, ты точна, как аптекарь. — Он ободряюще улыбнулся. — Это мне не сиделось на месте. — В теплой комнате, значит, не сиделось, а тут, на юру и под дождем, очень даже неплохо? — саркастично ответила Рейчел. — Мне нравится смотреть на беснующееся море. Оно каждую минуту такое разное — злое, свободное, самодостаточное… — А еще тут можно схватить воспаление легких или менингит, — проворчала Рейчел, застигнутая врасплох его отстраненной задумчивостью. — Не успею, — отмахнулся Артур. — Ну что, идем? Темнеет. — Самое время для незаконного проникновения, — заявила Рейчел, едва скрывая излишнее в этой ситуации воодушевление. Видимо, вышло у нее из рук вон худо, поскольку Артур круто развернулся (Рейчел в него даже чуть не врезалась от неожиданности) и совершенно серьезно, глядя на нее в упор, проговорил: — Рейч, это не шутки. Нам будет мало радости, если нас поймают за шиворот. Мы тут чужие, нам никто не поможет в случае чего. Его глаза цвета ненастного ноябрьского моря смотрели на нее серьезно и настороженно. Он ждал ответа. Не отшутишься и не отмахнешься. — Я не забыла, — тихо пробормотала Рейчел, смущенная его озабоченностью. — Это они — все вместе, а мы — сами по себе. До неба высоко, до столицы далеко. Тут свои правила. Здесь местных-то не очень берегут, а пришлых и вовсе… — Он остановился, осекшись. — Вовсе что? Артур молчал. — Вовсе что?! — повторила Рейчел, повысив голос, который едва не сорвался на крик. — Скармливают Изымателям… — прошептал Артур, и если бы она оказалась всего на шаг-другой дальше от него, то слова друга попросту бы утонули в визге бушующего ветра. По спине Рейчел пробежал мороз, кожу на загривке защекотало. Страх, встрепенувшийся где-то глубоко внутри, вырвался в студеный вечерний воздух испуганным стоном. Впервые за все то время, что они находились в Серой Пустоши, Рейчел почувствовала дыхание настоящей, реальной опасности. Ей тотчас расхотелось шутить и хвастаться. Артур хоть и шел в ногу с ней, однако Рейчел видела, что мыслями он сейчас гораздо дальше, чем если бы даже сидел в своей столице за тысячу миль от этой поганой деревни. Его неосторожно вырвавшиеся слова «скармливают Изымателям» не давали ей покоя на протяжении всего пути. Она более не обращала внимания на непогоду и пронизывающий холод. — Артур, — пискнула Рейчел, вынырнув из омута тревожных дум. — Неужели ты хочешь сказать, что кто-то... — Порыв ветра швырнул ей в лицо россыпь колючих капель дождя, заставив на минуту, задохнувшись, умолкнуть. — Кто-то решает, кому умереть? Если все, что мне краем уха удалось услышать об этих монстрах, правда, то... как вообще возможно их... — Натравить на нужную жертву? — закончил за нее Артур. — Кабы знать. Но они это практикуют — факт. — Но почему на нас? Что мы такого сделали? Кому мешаем?! Ты здесь месяц с крошками, я тоже ни к кому не пристаю, работаю, поругиваюсь с Дорой, прихожу — занимаюсь своими делами, не плету интриг. Ругаюсь с Дорой… — Рейчел будто пробовала слова на вкус. — Артур! Возможно, это Дора. Противная баба, Конни рассказывала, что она довела и выбросила из больницы одну из пришлых медсестер. Уволила по статье, утверждая, что та крала или использовала запрещенные лекарства. Может… — Дрожь пробежала по телу Рейчел. — Ее не уволили?.. Артур обернулся и поморщился, точно от боли. Его вид выражал крайнюю степень беспокойства. — Рейч, я только об одном прошу: будь очень осторожна. Держи себя в руках. Бойся, в конце концов. Страх сослужит тебе благую службу — сделает тебя осторожной и осмотрительной. И. — Он тяжело вздохнул. — Прости меня, что втравил тебя во все это. — Да при чем тут ты? — возмутилась Рейчел. — Так я хоть знаю, что тут ведется темная грязная игра. Я буду обращать внимание на происходящее, а не ходить по краю обрыва, как слепой котенок. — Надеюсь, что так, — кивнул он. — И знаешь, что? Если удастся, мы заглянем в книгу регистрации смертей. Попробуем предсказать следующее появление Изымателей. Я должен защитить тебя, — добавил он печально и, ускорив шаг, направился к калитке в заборе подле здания архива. — Меня! — фыркнула Рейчел. — А как же ты? — крикнула она ему вслед, но ответа так и не получила. Сумерки меж тем уже топтались на пороге ночной темени, с каждой минутой плавно перетекая в нее, стремясь слиться с ней воедино. Обескураженная и перепуганная Рейчел, напрочь забывшая о «шпионском приключении», столь занимавшем ее еще пару часов назад, доплелась до того места, где Артур уже возился с замком черного входа. «Подготовилась, ну да, ну да, — зло отчитала она себя, увидев у него в руках связку тоненьких отмычек. — Во всеоружии — разуме-е-е-ется. Наивная недотепа». — Артур, — встрепенулась Рейчел, вспомнив, что они забыли почти самое главное. — А фотоаппарат? У нас ведь не будет времени выписывать всю нужную информацию. Если только... разделиться: ты будешь запоминать одно, я — другое, — нашлась она, обрадовавшись собственной сообразительности. — Я все взял. — Артур похлопал себя по внутреннему карману куртки. — И запоминать, и писать — слишком долго. Рейчел ощутила непреодолимое желание стукнуться лбом о стену. И не один раз. А еще — разреветься.