Hell Bent/ Безрассудная

Что-то было не так с Лейси. Он начал всё чаще и чаще поглядывать на нее за ужином, и она выглядела… другой. Не пьяной, а здоровой. Она встречалась с ним взглядом, и время от времени, когда она не сразу понимала, что он смотрит, улыбалась ему, как будто бы забывая стереть с лица улыбку. Эти улыбки тоже отличались: они ничем не напоминали ее жестокие ухмылки. Они появлялись не намеренно, они возникали где-то вне той клетки, которую она построила, и каждая улыбка прорывалась через его защиту. Он хотел видеть ее улыбающейся и часто ловил себя на том, что всё чаще и чаще смотрит на нее, надеясь увидеть очередную улыбку. Это могла бы быть часть ее нового плана, новой лжи. Но она ничем не выдавала, что замышляет что-то ужасное, что она нашла новый способ причинить ему боль. Вместо этого он находил ее более заинтересованной в… жизни? Он и сам не понимал. Но когда мистер Голд однажды пришел домой, (это было десять дней спустя, как он заметил перемены, он считал каждый день с тех пор, ожидая ее «возвращения») и обнаружил, что она читает в гостиной, он понял, что что-то определенно изменилось. Она подняла на него взгляд, когда он кинул ключи в миску, стоявшую на комоде, и улыбнулась, как будто бы позабыв о том, кто она. И как будто бы он был кем-то, кто заслуживал этой улыбки. Он забыл, какой прекрасной была ее улыбка, не наполненная ни злобой, ни ненавистью, и его желудок сжался, будто бы в ожидании удара. Затем она опомнилась, и улыбка сошла с ее лица. Ее сменило смущение, которое появилось у нее недавно, направленная на ту пропасть, что лежала между ними. Он ушел на кухню, где увидел Хелен и Бея. С каждым днем выражение лица экономки становилось всё мрачнее и мрачнее, и когда он вошел на кухню, она махнула деревянной ложкой на него и предстала перед ним с лицом, выражавшим возмущение. — Она в гостиной, — сказала Хелен, и Голд постарался не поменяться в лице. Он заметил, что Лейси всё чаще и чаще отваживалась покидать свою комнату. Словно она изучала территорию. — Я заметил, — сказал он, и Хелен поморщилась, не скрывая отвращения. — Она сидит там и читает. — Ну, в вообще-то, она живет здесь и может сидеть, где хочет. — Но как мне удерживать ее пьяное Вы-сами-знаете-что от Бея, когда она теперь постоянно на виду? — Мне не кажется, что она пьет. На самом деле, насколько он мог судить, она теперь не напивалась до потери достоинства и заплетающегося языка довольно долгое время. Он надеялся на то, что это добрый знак. Но, казалось, что Хелен теперь еще меньше доверяет Лейси, чем раньше. Она скрещивала руки на груди, часто била себя деревянной ложкой и хмурилась. — Она снова пыталась помочь Бею с домашней работой. И предложила почитать ему сказку. — Пока она не угрожает ему и не предлагает отравленное яблоко, она может сидеть в гостиной. В этот раз она едва не ударила его ложкой, и он не был полностью уверен в том, что это получилось непреднамеренно. Он должен был признать, что и ему мысль о том, что Лейси подбирается к его сыну, была неприятна. Бей смотрел на их спор с глазами круглыми, как блюдца, но Рубену потребовалось больше времени, чтобы понять, что сын смотрит то на Хелен, то на него, то на Лейси, стоящую в дверях. Она прижимала книгу к груди и зажимала страницу пальцем, словно закладкой. Ее взгляд был настолько красноречивым, что он растерялся. — Так ты боишься, что я сделаю это? — спросила она, и он не знал, что и ответить. Единственное, что он знал: обсуждать это на глазах собственного сына и экономки ему не хотелось. Лейси подождала его ответа, кусая губы. Она выглядела такой обиженной, что он почти поверил. Ему хотелось поверить, но он знал, что лучше не верить в то, что она говорит или делает. — Давай не будем говорить об этом здесь, — сказал он, на самом деле имея в виду: «давай не будем, вообще, об этом говорить». И этого было бы достаточно. Но в этот раз, однако, всё было не так. Она отошла в сторону и поманила его рукой, прося уйти из кухни, как будто ожидая, что он за ней последует. Он колебался между двумя вариантами: унизить ее отказом перед экономкой и сыном или подчиниться из любопытства. Он предпочел второе, и она привела его в его же кабинет. Она не стала возражать, когда он закрыл дверь, как только она вошла в комнату. — Ты и, правда, думаешь, что я причиню Бею вред? Она не смотрела на него, стоя к нему спиной, как будто бы ей было мучительно больно смотреть на него. Он пялился на дверную ручку, за которую держался размышляя. Неужели она думала, что он забудет тот день? — Снова? Она побледнела, как мел, и уставилась на него в изумлении. Такая невинная. Словно она действительно забыла. Может быть, она утопила вину в вине? Наверное, если она и правда считала себя виноватой. Он отошел от двери и шагнул к книжному шкафу, заинтересованный тем, какую же из книг она прижимала к своей груди. Он пытался вспомнить, заставал ли он когда-нибудь ее за чтением. — Прости, — прошептала она, и ее голос прозвучал хрипло. И он почти поверил ей. Хотел поверить. — Тебе нужно поговорить с доктором Хоппером об этом, — сказал он, всё еще не отводя взгляда от книжного шкафа, хотя он не мог разобрать ни одного названия. Он не слышал ничего, кроме ее прерывистого дыхания. Но он не хотел этого слышать. И не хотел слышать ее извинений за то, о чем она не помнила. Он мысленно упрекнул ее за то, что она так легко забыла, потому что он сам не мог забыть, хотя и отчаянно желал этого. Он хотел забыть о том, как ненависть подтолкнула ее к тому, чтобы причинить боль единственному живому существу, которое он так любил. Он хотел помнить, что однажды любил ее и что он всё еще надеется на то, что чувства вернутся после стольких лет боли и агонии. Потому что на мгновение они были счастливы. До того как он узнал, что это всё ложь. До того, как их жизнь превратилась в ад. Она подошла ближе, и ее запах вновь коснулся его. Он ожидал тех же чувств, что накатывали на него обычно, но их не последовало. И он задумался над тем, что она сменила косметику. Аромат, исходящий от нее, был приятен, и он неожиданно понял,…что ему нравится. — И ты разрешишь мне снова общаться с твоим сыном? — Почему ты этого хочешь? Ты же ненавидишь его, как и меня. Под напором его резких слов она отпрянула. — Он всего лишь ребенок... Он едва не разразился смехом, благо хоть сдержался. Да, Бей «всего лишь ребенок». Но она ненавидела его по этой самой причине. Он не хотел больше об этом говорить. Не хотел смотреть на нее и ломать голову над тем, как она умудряется выглядеть такой невозмутимой и при этом беззастенчиво лгать, глядя ему в глаза. — Скажи мне, что ты читаешь? Он указал на книгу, которую она держала, и она шагнула назад. Внезапно, несмотря ни на что, он ощутил, что ему недостает ее близости, что он скучает по тому дюйму, на который она была ближе. Тогда он мог даже рассмотреть крохотные волоски на ее шее. Но в то же время он был рад, что снова может свободно дышать. — *Рильке. Он скользнул пальцами вдоль ряда книг, пока не обнаружил пустое место. Как только он достиг пустоты, переполненный желанием почувствовать что-то... Как будто бы он мог ощущать присутствие книги. Хотелось бы знать, почему она выбрала именно эту книгу. Обернувшись, он вырвал томик из ее захвата и пролистал страницы, затем коснулся пальцем того места, где она касалась своим. Он почти знал ее наизусть, поскольку читал ее часто в первое время после смерти Изабеллы, и страницы посерели от отпечатков пальцев. — Почему именно ее? — спросил он и заметил, что она подошла ближе, неотрывно смотря на книгу в его руках. — Она показалась мне важной. Многие книги выглядят так, будто бы их ни разу не открывали. Эта же другая. Она потрепанная. Она положила руки на книгу, как будто бы хотела уберечь ее от него, и внезапное соприкосновение с ним кольнуло, напоминая электрический разряд. Он глубоко выдохнул. — Ты… изменилась. Я никогда не видел тебя за книгой. Она пригладила волосы и снова улыбнулась той самой улыбкой, которая заставляла его чувствовать себя достойным ее. Он задался вопросом: а улыбалась ли она ему так же прежде? Лейси забрала книгу, и его рука, опустевшая без книги, внезапно обрела желание коснуться ее. Но когда он поднял ее, чтобы дотронуться до щеки девушки, он остановился. Рука замерла в дюйме от ее кожи, напротив подбородка. Она отвернулась, как будто бы повинуясь невидимым ниточкам. Словно марионетка. Он захотел притянуть ее назад, чтобы ощутить ее кожу, но вместо этого скользнул рукой вдоль ее шеи, плеча, руки, но фактически ее, не касаясь, пока не настиг ее руки, сжимавшей юбку. Он избегал ее взгляда, боясь увидеть того, чего опасался, но затем взглянул на нее, вновь подходя ближе. Он тяжело дышал, ожидая, что она вложит свою ладонь в его, и они переплетут пальцы — или же она отпрянет, отступит. В ее глазах он прочел удивление и что-то, похожее на панику. — Рубен… — прошептала она, и его имя скатилось с ее языка неуклюже, как будто бы ее рот был наполнен галькой. Она задрожала, словно лань, учуявшая охотника. А он понял, что хочет поцеловать ее. Понял, что губы желают коснуться ее кожи, нарушить дистанцию между ними. Понял, что что-то было не так. И он шагнул назад одновременно с ней. — Прости, — молвил он, часто дыша, словно после бега. Она поморщилась, как бы от боли, и широко распахнула глаза. Это была странная гримаса, но он заметил, какой длины ее черные ресницы и как резко они выделяются на фоне ее бледного лица. И пока он смотрел на ее лицо, он ощущал, что не знает ее, не узнает. Она и правда изменилась. — Решение за Беем, — сказал он, возвращаясь к теме разговора. — Если он захочет, чтоб ты проводила с ним время, то я не буду против. Но не наедине. Понятно? Она могла измениться, но это не означало, что он станет ей доверять. Он не наивен. И не беззаботен. Она, должно быть, забыла, но он помнил, как она тянулась своими когтями к рукам Бея, кричала на него и трясла его, словно тряпичную куклу… Она забыла много чего после смерти Изабеллы. А он — нет. Каждый момент из этого воспоминания пронзал его тупым ножом, и каждый порез кровоточил до сих пор. Он не знал, заживут ли эти раны, вообще, когда-нибудь. Она выглядела так, будто собиралась спорить, и он прищурился, а затем подавил свое замешательство и сосредоточился. — Ты подумала о том, чтобы возобновить прием у терапевта? — спросил он, и она кивнула. — Завтра я пойду к доктору Хопперу. Ты… встретишь меня? — Зачем? Лейси никогда не просила его об этом. Она делала всё что угодно, лишь бы держаться подальше от него. Казалось, она поняла, что своим странным желанием ошеломила его. Выбила из колеи. Но вот выражение ее лица переменилась, и стало привычным. Вот же она, прежняя Лейси, капризная и обидчивая. — Я просто хотела быть милой. Вот, и всё. — Да. Почему? — Без понятия. Но, очевидно, это ненапрасная трата сил. Она развернулась и побрела к двери, но он не хотел, чтобы она уходила. Ему хотелось, чтобы она задержалась ненадолго…лишь на мгновение. — Лейси! Он пытался произнести ее имя мягко, чтобы не напугать ее, но ее имя всегда срывалось с его губ подобно шипению. Она остановилась и обернулась, с подозрением смотря на него. И в этом он не мог ее винить. — Ты действительно изменилась, — ему пришлось сделать глубокий вдох, прежде чем он продолжил, собрав всё свое мужество. — Это… приятно знать. Он различил хрипоту ее голоса, и когда она поморщилась, он был уверен в том, что она покажет свое истинное лицо, станет снова жестокой, будет насмехаться над ним за это проявление доброты. — Спасибо, — прошептала она, и ее голос был таким же хриплым, как и у него. Затем она выскользнула из комнаты, и напряжение покинуло его, спав, словно вуаль. Он почувствовал, что снова может дышать после столько долгой задержки дыхания, приведшей к тому, что черные точки замельтешили перед его глазами. Он посмотрел на свою руку: пальцы хватались за воздух, будто бы искали что-то, чего можно коснуться, и он сжал руку в кулак, чтобы успокоить пустоту, ноющую в глубине души.