marriage

Чанёль вернулся домой ближе к полуночи. Он не предупредил, что задержится, а Кёнсу очень беспокоился и оборвал телефон звонками. Омега не знал, что и думать об этом. Когда Чанёль попал в квартиру, то спешно вбежал в гостиную к Кёнсу, будто где-то пожар. Кусал напряжённые губы и был всклокочен. — Зачем ты встречался с Бэкхёном? — с порога завёлся Чанёль, уперев руки в дверные косяки по обе стороны от себя. Кёнсу округлил глаза и невольно сжался в комок вместо того, чтобы кинуться к нему и спрашивать, где тот пропадал. Впервые Чанёль был так рассержен. Его недобрый взгляд жалил. Альфа пугал, говорил громко и требовательно. А уж запах — тут вообще беда, он душил. — Почему Бэкхён приходит ко мне на встречу, а от него веет нашим домом? Зачем ты так сделал? Почему за моей спиной? Разве так ты должен поступать со мной? — Мы просто... — Кёнсу замялся, — просто познакомились. — Просто познакомились они, блин, — мужчина эмоционально всплеснулся и закатил глаза. — Я ведь говорил, что мне нужно время! Вот как ты меня слушаешь, да? Я добрый и всегда им был, но разве моим мнением можно поступаться? Думай обо мне хоть иногда. Справедливости ради стоило отметить, что накануне Чанёль поступил аналогично: завещал Чонину омежку, не посчитавшись с желаниями Кёнсу. Они оба споткнулись об одно и то же, пока пытались сберечь счастье друг друга. Но Кёнсу не осмелился тыкать этим в Чанёля так же, как Чанёль тыкал в него; это обострило бы агрессию. Поэтому омега сглотнул горький комок. Как же ему не нравилось ругаться с Чанёлем. Это было невыносимо дурное занятие! Он с трудом отлип от спинки кресла, в которое вжался. С испугом глянул на Чанёля и съёжился вновь, как новорожденный Бэмби. Помедлив, очень осторожно ответил: — Что не так? Мы представились друг другу, и я сказал, что не встану у него на пути. Ничего более. Мы не дрались за тебя, не сплетничали за твоей спиной. Разговора, знаешь ли, не получилось даже. Бэкхён умчался, едва смс получил. Чанёль негодующе забубнил себе под нос. Его злило что-то, чего Кёнсу не понимал. Альфа впервые таким предстал. — Почему всегда ты решаешь, что правильно и что нет? Захотел — от Чонина сбежал. Посчитал нужным — передал меня Бэкхёну как вещь. Что это вообще такое? Разве тебе самому не больно от таких действий? Боже, Кёнсу, я тебя не узнаю… Это уже перебор. Заявлять омеге о бесчувственности, хотя Чанёль был свидетелем того, что Кёнсу страдал, разведясь с любимым альфой вопреки глубокому чувству. Кёнсу часто плакал в ванной, спал плохо, ходил как в воду опущенный. Это был настолько тяжелый период, что рассказать о нем можно было так же, как Стефани Майер рассказала о переживаниях Беллы в "Новолунии" - никак. Несколько пустых страниц с никакой жизнью. И у единственного человека, кто видел слабого До Кёнсу, язык повернулся сказать обратное? — Чанни, как ты смеешь так переворачивать всё? Ты не вещь! И никогда не был ничем таким. Ты мне дорог, — Кёнсу оскорбленно опустил взгляд в пол. Как обвиненный ложно мальчик, нахмурил густые брови. В отличие от Чанёля, он вел себя тихо. Ради спокойствия сына и ради Чанёля тоже. — Я не сказал Бэкхёну ни одного плохого слова! Ни за кого не решал. Никому не приказывал. Про нас истории ему в уши не лил. Я извинился перед ним за то, что я с тобой. Ты сам пойми, каково ему? Он, по идее, должен радоваться тому, что тебя нашел. А ты бежишь от него как от огня! А из-за кого? Из-за меня! Мне совестно перед этим человеком. Я только счастья тебе желаю! И если оно без меня... — Я как раз об этом! Ты вместо меня решаешь, каким будет моё счастье и с кем из вас оно будет, — рыкнул Чанёль без промедления. — Сколько можно? Это невыносимо! Знаешь, хватит с меня. Кёнсу испуганно всполошился в кресле, когда альфа пролетел мимо него в спальню и вынул из-под кровати запыленный чемодан. Кёнсу не ожидал такого. Они всегда находили компромисс, всегда. Альфа вытащил из шкафов свои пожитки и гневно швырнул на заправленную постель. Сверху кинул трусы и майки из комода, потом приволок бритвенный набор и технику. В перерыве он вынул из кармана смартфон, чтобы сделать звонок. Он только с третьей попытки дозвонился до нужного абонента. Во время гудков Чанёль успел всунуть в чемодан стопку брюк. На стопке футболок ему ответили. Пара коротких фраз, и он выругался. Следом позвонил кому-то ещё. Кёнсу очутился под рукой в самый неподходящий момент — одновременно с чужим «Алло?». Кёнсу в отчаянии схватил альфу за кисть, вцепившись когтями в неё. Пак на время замер и глянул на Кёнсу затяжно. Чанёль настроен серьезно. Чанёль, он… — Не уходи, пожалуйста, давай решим проблему! — Кёнсу всхлипнул между словами, хотя у Чанёля на проводе висел собеседник. Речь омеги из-за первых слёз стала жёваной и невнятной. — Прости меня, прости-и-и. Я не имел в виду, что… Бэкхёну… нет, всё не та-а-ак, Чанни… Чанёль потерял часть злобы, которую принёс с собой. Его омежка боится, отчаивается и напоминает безутешного грешника. Чего Чанёль совершенно не хотел, если честно. Ранить Кёнсу было последним делом. Он вдохнул побольше воздуха в лёгкие, отсчитал до пяти, благодаря чему звон в голове притих. Чанёль чуть-чуть успокоился. Но решения не изменил. Он собрался с силами и вначале закончил беседу по телефону: — Прошу не потому что ты — это ты. А потому что больше некого просить. Приезжай, а? «Ладно. Приеду. Не уходи оттуда, пока я не позвоню в дверь». Чанёль дал такое обещание и сбросил вызов, как будто связь с тем человеком его не прельщала. Кёнсу всё ещё цепко держал его. — Чанни, это был Чонин? З-зачем ты поз-з-звонил ему? Ик. Он тут п-при чем? Пак положил руку поверх руки Кёнсу, чтобы успокоить. На его собственную почти сразу приземлились горячие слёзы. — Он посидит с тобой до утра. Проследит за твоим состоянием, если ты будешь долго плакать. Ты ведь помнишь, что перестаешь дышать, когда не можешь успокоиться? Сейчас тебе нужно избежать этого, в тебе не только твоя жизнь. Я также Исину звонил, но он нездоров сейчас. А Минсок вне зоны доступа. В командировке, наверное. Но оставить тебя одного я не могу, понимаешь? — Останься ты, — взмолился Кёнсу. Это смотрелось жалко. — Останься, и тогда не надо просить Чонина. Чанни? Мы все обсудим, мы решим. Как у нас было обычно. Не бросай всё так. Пожалуйста! Альфа помотал головой. Ему было мучительно отказывать, и это отражалось в каждой морщинке и в каждом его движении. Но иначе никак. — Я больше не могу это выносить, Кёнсу, — жалобно начал Чанёль, уповая, что его позиция понятна. — Представь себя на моем месте. Это трудно. Мне не хватает терпения. Правда. Я люблю тебя и чувствую, что тоже тебе важен, но мне постоянно больно. Позволь передохнуть. Мы поговорим в другой раз, честно. Это перерыв. Не расставание. Ладно? Альфа неспешно отцепил от себя Кёнсу, словно порвал одну из нитей, которые их связывали. Следом усадил Кёнсу на край кровати. Прямо рядом с горой своей одежды. Подал ему носовой платок (один из тех, которые он собирался увезти в чемодане), но До завалился на бок, повернулся спиной, чтобы не видеть того, что его режет без ножа. Кёнсу не мог ничего поделать, не мог вмешаться, потому что Чанёль попросил. Тем не менее, соглашаться с расставанием он не будет. Он категорично это продемонстрировал. Вплоть до приезда Чонина картина не менялась. Чанёль косился на омегу, жалея, но одежду складывал. А омега плакал и плакал, плакал и плакал. Он был готов повесить на себя все грехи, лишь бы это удержало Чанёля. Сгоряча материл себя, упрекал за всё подряд. Он впал в отчаяние, какого прежде не испытывал. Это было пугающе. За час он абстрагировался от окружающего мира, отказавшись верить в этот кошмар. Не реагировал на посторонний шум. Его вторая (и последняя) попытка обрести семейное счастье рушилась, как песочный замок. Чонин вбежал в квартиру взмыленным и шокированным. Он готовился к бурям и разрухе, вообразив себе невесть что, а ему открыл дверь только Чанёль. Неожиданно хмурый, сдержанный, серый, но не побитый или покалеченный. В чистой порядочной одежде. Сама квартира тоже была в полном порядке, просто тонула в полумраке и была не по-летнему холодной. — Что произошло? — взволнованно поинтересовался Ким, выпрыгнув из мокасин. — Кёнсу в спальне, — Пак показал в нужную сторону пальцем. — Не оставляй его ни на минуту. Он поменялся с гостем местами и начал обуваться. Объяснить происходящее он не потрудился, так как не находил в себе достаточных сил на это. Ему, в конце концов, тоже горло невидимыми камнями пережало. Чонин недоуменно встал истуканом. Он вконец потерялся. — А ты куда? Сколько мне тут быть? Что от меня требуется? Чанёль соврал, что вернётся через пару часов, и просил внимательно следить за состоянием омеги. Чемодан Чанёль так и не взял — чтобы не травмировать беременного Кёнсу, — но выволок в прихожую. Когда Чонин заметил чемодан, то догадался, что случилось. Правда, Чанёля уже и след простыл. Чонин принюхался — похожего запаха Кёнсу в прошлом никогда не источал. У Кима аж сердце заныло от фантомных страхов. В спальной было ни зги не видно. Сама комнатка оказалась чертовски тесной и в обычные дни явно была уютной. Однако сейчас тут всё заволокло горьким ветивером. Чонин вторгся, как слон вторгается в посудную лавку. Он шумно протиснулся между стеной и кроватью, дотронулся до одеяла и оттянул его с макушки омеги. — Чанёль ушел? Правда ушел? Он... он... Он м-меня, ик, брос-с-сает… Чонин проморгался и испуганно затараторил: — Эй, До Кёнсу, ты долго в таком состоянии? Это очень плохо. Нельзя столько плакать. Голова болит? Давно? Ужас, а с лицом твоим что? Он обеспокоенно склонился, чтобы внимательнее рассмотреть. Схватил Кёнсу за щеки и давай из стороны в сторону голову поворачивать. Лицо Кёнсу опухло не на шутку, а губы кровоточили от покусываний. Тело болезненно сотрясалось, и омега уже не контролировал это. Только живот стиснул как главную ценность. Чонин, не веря, провёл пальчиком по опухшей зоне под глазами, стирая слёзы. Там пульсировало и горело. Он впервые наблюдал настолько зарёванное лицо. Поэтому не имел понятия, как совладать с такой затяжной истерикой. Он от шока чуть было сам не заплакал, но вовремя проглотил эмоцию. Нельзя раскисать! — Ты давно ел? — альфа не получил ответа; Кёнсу перестал замечать его, узнав, что Чанёль покинул квартиру. — Давай мятный чай выпьем? Папа меня часто им отпаивал. Я приготовлю, если у тебя есть мята. Где кухня? Кёнсу, наконец, сфокусировался на Чонине. Завошкался, пытаясь слезть с кровати. Он костьми ляжет, но не пустит этого остолопа громить кухню. — Я с-сам. — Нет уж, — Чонин придавил его обратно к подушке. Он погладил по плечу, извиняясь за ненужную властность. — Ты странно дышишь. Меня это беспокоит. Поэтому пока полежи. Когда почувствуешь, что приходишь в норму, можешь встать. Хотя, надеюсь, я успею вернуться с чаем раньше. — Н-не надо чая. Можно обычной воды? Чонин справился с заданием быстрее пули, потом помог выпить половину. Он постоянно приговаривал: «мелкими медленными глотками» как какая-то бестолковая наседка. Но его прикосновение было заботливо-нежным, волнение — неподдельным. А за такую искренность нельзя ругать, пусть она и чрезмерна. Наверное, из-за этого Кёнсу и открылся ему: — Чанни важен для меня. Но я не понимаю, чего он хочет! Он отталкивает меня и тянется ко мне. Опять отталкивает и тянется обратно. Пока ты сюда добирался, Чанни присаживался с краю, обнимал, как прежде, но говорил о перерыве в наших в-в-встречааах... П-п-почему? Чонин погладил Кёнсу по волосам, чтобы смягчить печаль. Или как «погладил»… Он грубо возил ладонью, а Кёнсу почему-то проигнорировал его жесткость. Он с неуловимой надеждой смотрел на Чонина, пока тот обдумывал, что сказать. — Вряд ли Чанёль тебе объяснит, чего ждет. Запутался поди. В чем я уверен: он дорожит тобой. Не ненавидит тебя. Тебя ведь это страшит больше всего, верно? Кёнсу слезно кивнул. Наконец, хоть кто-то понял его. Рыдания подступили опять, но Чонин удивил, когда залез на кровать и пробрался под одеяло в уличных шортах и майке. Он бережно обнял Кёнсу со спины, мягко вынудил прилечь на подушку. Не давя на выпуклый живот, альфа вывел ладонь вперед, к ладошке До, чтобы сцепить их в замок. Поразительно, но Кёнсу колебался всего секунду. Он отчаянно сжал широкую смуглую паклю и ранимо приблизил к груди, жмурясь. Кёнсу попытался сохранить момент, впитать, сделать частью себя, чтобы перекрыть нынешнюю боль. У него обычно хватало сил справиться. Сын, например, компенсировал все плохое своим существованием. Обычно. Но Кёнсу после ссоры с Чанёлем попытался удержать в себе что-то помимо любимого сына, и Чонин об этом догадался. Он помог пережить ночь. Без преувеличения. Он не отпускал Кёнсу из аккуратных объятий ни на секунду. Надеялся, что своим запахом успокоит. Даже оставил тёплый поцелуй на шейном позвонке. Мягкий, невесомый, чуточку несмелый. Если Кёнсу за это побьет его, то лучше так, чем вечный рёв. Чонин мог бы цепочкой таких душевных прикосновений подползти к области за ушком бывшего, оттуда — по нижней скуле к подбородку, а затем зацеловать все опухшие места на лице Кёнсу, держа его крепко-крепко. Но Кёнсу смешно съёжился, чтобы не показывать, какая у него страшная физиономия. К счастью, Чонин не поставил его в неудобное положение. Он поцеловал тот же позвонок. Так же мягко и умиротворяюще. — Тебе нужно успокоиться, — повторил Чонин, пока выбирал в темноте новое место для поцелуя. Он заметил, что успел позабыть вкус кожи До. — Ты напряжен и испуган, ты икаешь, еле дышишь и вообще плохо выглядишь. Не загоняй себя, прошу. Чонин успел оставить последний поцелуй, а в следующую секунду Кёнсу трусливо спрятался под одеяло с головой. Его смущало количество ласки. Её возможный подтекст. Милый Чонин смущал тоже. Всего час они пролежали рядом, а с Чонином не думалось, Чонин как истинный рассеял внимание. Кёнсу уже не способен реветь. Да, ему грустно, да, ему страшно, да, у него внутри зияющая дыра, но это воспринималось притупленно. Словно он выгорел. Молчал омега достаточно долго. Чонин при этом никуда не делся, только целовать прекратил и сопел шумно, мечтая о сне. Когда стрелки часов щелкнули на цифре два, альфа бродил по границе между явью и сновидением. Кёнсу, наконец, вылез из-под одеяла и хриплым голосом задал один из сокровенных вопросов: — Это ощущение, когда твоё сердце отдано ему и дрожит из-за него, а он всё еще с тобой, но уже не твой. Тебе доводилось испытывать такое? Знаешь, на что оно похоже? Чонин сонно помотал головой и, разумеется, наэлектризовал свою шевелюру о подушку. Но ему так лениво сосредоточиться и подумать о последствиях. — А у меня такое было. С несколькими альфами, которыми я дорожил. С каждым разом сложнее выносить это. Не знаю, как теперь справляться... Чонин сглотнул, насторожился, приготовился к худшему. — Как думаешь, Чонин, если я прекращу искать своё место, мне станет легче из-за его отсутствия? Мне больше не хватает сил, чтобы... Я не... —... не выдержишь, если оно еще хотя бы раз сожмется от горя, когда кто-то уйдет от тебя? — Чонин шепнул как-то очень проникновенно. «Будто, — удивился Кёнсу, замерев от возникших сладких ощущений, — будто Чонин всерьез понимал его. Будто и его мирок уже ломался, потеряв нечто драгоценное. Чонин знал, каково это, когда грудину разминаешь кулаком, чтобы рассеять боль, а ничего не происходит». Альфа это пережил. Черт его дери! Он слукавил, когда сказал «нет». — Неужели ты?.. — пораженно начал Кёнсу, попробовав повернуться к Киму, но ему было трудно, и он прекратил ворочаться близ альфы. — Неужели ты не хотел меня отпускать, когда мы разводились? Чонин приподнялся на локоть, не перестав обнимать, наклонился ближе. Взвесил все за и против. Ещё больше приблизился, повернул к себе омегу за подбородок и прямо сказал: — Конечно, не хотел. Кёнсу, я ведь говорил, что желаю вернуть всё. Это не была блажь альфы с уязвленной гордостью. Я раскаивался в содеянном и искренне просил. Твой отказ меня ранил. Я не кричал об этом во всеуслышание. Но это не значит, что мне, в принципе, не было больно. У Кёнсу что-то ойкнуло. А сразу за этим сердце стало быстро и часто стучать. Которое, казалось, не способно на это после разлада с Паком. — Кёнсу, я теперь очень хорошо представляю, каково тебе. С моей стороны будет глупо обещать что-то после того, как я предал твою любовь. Ты попросту не поверишь мне. Не сможешь поверить. — Но? — поторопил тот, косясь в другую сторону. Он чувствовал на себе дыхание Чонина. Весьма странная ситуация: одно неверное движение при такой близости, и пиши пропало. Но как же Чонин пах в эту секунду: это был самый чистый его аромат, лишенный «чёрных» эмоций. Он пах так, как должен был пахнуть в их первую ночь. — Но, — последовал Чонин, в карих глазах которого плескалось глубокое море, где Кёнсу потерялся бы, — я все равно намерен обещать это. Он ласково коснулся губами мочки уха. Моргнув, спрятал это море и вновь обрёл обычный простой вид. — Я обещаю тебе, что ты не будешь плакать до такого состояния. Я справлюсь, я уберегу тебя, не дам никому в обиду. И сам не обижу — потому что люблю тебя. Сильно люблю, Кёнсу. Я не посмею тебе сделать плохо. Кёнсу почувствовал, как дрогнуло всё внутри него. Каждая струнка, каждый нерв, каждый кусочек забытой было любви к альфе. Стало сладко и обидно, приятно и страшно. Эти слова были так вовремя и с таким сильным запозданием одновременно, что омеге хотелось выть на Луну. Почему жизнь такая сложная штука? Почему так трудно дать людям чувства одинаковой силы и в одно и то же время? Он, как забитый щенок, отпустил ладонь Чонина и прижал к груди пустой кулачок. Увернулся от его прямого взгляда. Но по ощущениям он будто хлопнул между ними студеной дверью. И тут-то Кёнсу вздрогнул сильнее — он имел в виду совсем не то, что понял Чонин. Альфа сжал зубы, точно мальчик, чью искренность обмакнули в луже. Перестал нависать и обиженно плюхнулся спиной на вторую половину кровати. Одну руку он подсунул под голову, а вторую поместил на живот. И сипло громко заворчал: — Я всего лишь говорил о помощи. О том, что поддержу тебя. Почему ты сразу морозишься от меня? — Чонин, я не хотел, чтобы ты... — Не надо. Я помню, что ты говорил в прошлый раз. Не стоит повторять отказ. — Я не хотел, чтобы ты обиделся, — всё-таки закончил Кёнсу. — Я испугался, вот и… Чонин едко хмыкнул. — Ну конечно, ведь признание в любви — такое страшное явление, — передразнил он. — Оно не страшное, нет. Но обычно ждут взаимности, когда осмеливаются признаться. В конце концов, Чонин вновь коснулся его: погладил по предплечью, мол, брось эти глупости. — Дурак ты, До Кёнсу. Я ничего не говорил о взаимности. Сам посмотри! Мне многого не надо. Я доволен тем, что могу поддержать тебя в сложную минуту. Ты заметил, что доверяешь мне? Что впустил в свой мир вновь? Я рад этому. Это хорошо. Это куда лучше того, на что я мог рассчитывать. И мне достаточно быть рядом. — Но этого мало для будущего. Когда ты захочешь, чтобы я тоже тебя любил, а ты захочешь, так как это естественно, то что... — Я попрошу об этом вслух. Я — не ты. Я не таюсь. Но это случится не сегодня. Сегодня я хочу показать тебе, как я ценю тебя. Здесь нет никакого коварства. В будущем я покажу, как я хочу тебя. Я отдам всего себя. И если всё получится, то в конце ты убедишься, что я люблю тебя больше, чем кого бы то ни было. Что я реально изменился. Снова тишина. Недолгая, но тишина. — Мне сложно искать подводные камни, — честно признался омега, пока Чонин тянул сладкий зевок во всю пасть. — Можно поверить, что ты желаешь помочь? А не «помочь, потому что…»? — Конечно, — зарекся Чонин, — доверься мне. Я не разочарую. Кёнсу не заметил, как умело альфа переключил внимание с Пака на себя. — Зря я заистерил, — пожалел Кёнсу вслух, скребя коготком вокруг глаз. — На трезвую голову я бы действовал иначе в ссоре. — На трезвую голову ты похож на робота, — полусонно заметил Чонин и обхватил Кёнсу покрепче, гладя рукой под животом и вызывая у сыночка восторженное шевеление. В столь поздний час. — Ей богу, до сих пор не могу взять в толк, как тебе удавалось держать на цепи все сегодняшние слезы. Ты ведь больше трех часов плакал. Это много... сколько лет ты их копил? Чонин зарылся носом в волосы омеги и смежил веки. Позволил ветиверу окутать себя и проникнуть, потому что скучал. Он и правда измотан работой, раз ищет прибежище. Такое и раньше случалось. Кёнсу до сих пор помнит те вечера — они были единственным доказательством того, что Чонин не ненавидел мужа. Но в этот раз все по-другому. — Кёнсу, не будь таким больше, ладно? Открыть кому-то себя, конечно, означает занять слабую позицию или стать ранимым. С этим я не спорю. Но это человеческое существо, Кёнсу. Это естественно. Поэтому не надо корчить из себя нечто иное. Чонин вдруг цокнул, что ушёл не к тому выводу, и шепотом исправился: — Впервые вижу настоящего тебя. И, знаешь, ты красив вот тут, — он коснулся левой груди омеги, намекая на сердце. — Не прячь свою красоту и не притворяйся самодостаточным. Ким улыбчиво хмыкнул, нащупав пальцами быстрый ритм ударов. Да уж, кто бы мог подумать? Кёнсу из таких, кого непременно нужно касаться напрямую, чтобы знать его истинные чувства. Зато какое счастье это приносит, если узнаёшь, что его взволновало и тронуло. — Я сожалею, что не замечал твоей красоты, когда ты вовсю цвёл. Прежняя любовь До Кёнсу к мужу — это красота? Даже если она безответной была? На рассвете Кёнсу заметил, что Чонин давно храпит, а он крутит фразу по кругу и не верит в неё. От воспоминаний о голосе Чонина по коже ползли мурашки. От услышанного — тем более. Чонин полностью прилип к омеге и по старой привычке закинул на него ноги. Как будто и не расставался с омегой. Незадолго до шести его ресницы слегка намокли, а хватка окрепла. Кёнсу подавился воздухом от удивления, когда взглянул на истинного. Он неверяще тронул Чонина, аккуратно стёр с его ресниц мелкие капельки, но на их место медленно пришли новые. — Это дурной сон, Ким Чонин. Не плачь. Вскоре альфа угомонился, как успокаивалось море после шторма. Складки на лбу разгладились, из мышц ушло напряжение. Он вновь всхрапнул, но на лице проглядывалась опаска. Кёнсу воспользовался ситуацией (и немного — советом Чонина не прятать чувств) и признался хотя бы самому себе: — Ким Чонин, не только тебе нравлюсь открытый я. Ты мне тоже нравишься таким, какой ты сейчас. Тебе совсем не шла роль засранца, и я хранил веру, что однажды из тебя это выйдет. К сожалению, этого не случилось до развода. Сейчас ты другой. Ты добрый и честный, ты притягиваешь к себе. Я подпускаю тебя еще до того, как осознаю это. А когда осознаю, то не хочу это портить. Я не могу с этим что-то поделать, ты и правда мне не неприятен. Поэтому прости. Прости, что после таких изменений ты страдаешь по моей вине. Мне очень жаль. Кёнсу какое-то время лежал, разглядывая альфу. Он вспомнил, как любил эту горбинку на смуглом широком носике; как млел, если эти безупречные губы его томно целовали; Кёнсу нравилось разглядывать мужа украдкой. Не вытерпев наплыва воспоминаний, Кёнсу ретировался на кухню. Сам-то он не мог ни есть, ни спать, зато Чонина накормить стоило. Не прошло и тридцати минут, а Чонин очнулся и пополз на запах своего омеги, чтобы вернуть его себе. — Зачем вскочил? До выхода на работу тебе, минимум, два часа, — спросил До. Он даже яйца для омлета взбить не успел. Чонин фыркнул; спросонья он немного дерзкий. — На работу мне не надо, я в отпуск слинял пару дней назад. — Тем более. Зачем поднялся? — Я уже восемь месяцев не могу спать спокойно. Как только смачно задремал, так тебя след простыл, — обиженно промямлил альфа, смутив Кёнсу, и вскарабкался на стол. — Лучше скажи, как ты? Вы с малышом хорошо себя чувствуете? Чонин выковыривал из ресниц сухари, изучая краем глаза омегу. Кёнсу зарделся, кивнул и смущенно заявил, что переживать не о чем. Альфа с заметным облегчением улыбнулся. — Я столько ужасов читал про запреты на поплакать во время беременности, что параноиком выгляжу, — он стыдливо взлохматил затылок. — Не волнуйся; я научился дышать правильно и плакать, не причиняя вреда сыну, — Кёнсу хвастался сомнительной вещью на самом деле. — Мне стыдно за свое поведение ночью. Извини, пожалуйста. — Да фигня, тебя можно понять. — И всё же. Прости. Будешь завтракать? Это моё извинение. У меня есть тосты с семгой и вчерашний обед. Могу еще сделать тебе свежие бутерброды, молочную кашу, горячую яичницу, лапшу или... Кёнсу обернулся назад, прикидывая, что осталось в закромах ящиков. Он был так этим увлечен, что прошляпил тот миг, когда Чонин сполз со стола. Теперь Чонин стоял под боком и горел от желания присвоить омежку себе. Чонин обнял его собственнически и ничем не объяснил свой порыв. Но Кёнсу на большой панике забарахтался и вытянул из него признание. — В последний раз ты готовил для меня почти год назад, Кёнсу. Поэтому я съем что угодно. Мне все сойдет. Ведь это от тебя. Кёнсу угомонился, смирился быстрее обычного. Он опутал пояс Чонина тонкими ручками. Прежние чувства к альфе тоскливо ныли, и Кёнсу чувствовал себя не так, как должен. Он был признателен ему. — Согласен на тосты с овощным омлетом? — уступив, предложил До. — Угу. Друг другу в глаза они не посмотрели. Как только Чонин освободил омеге пространство, тот забегал по кухне, тоже стыдясь взглянуть на бывшего. Двигался он шустро при своей комплекции. Это было удивительно. Они съели омлет из одной тарелки в пропорциях девять к одному, и Чонин стал собираться домой. Свой телефон он нашел в коридоре, ключи от машины и кошелек — под кроватью. Да уж. Он на такой панике примчался, что и не помнил теперь, как метался по квартире. В аккурат вернулся Чанёль. Он сам отпер дверь, едва не споткнулся о Чонина. Потом бегло глянул на провожавшего Кёнсу и аккуратно занял свободный кусок пространства в коридорчике. — Здаров, — как ни в чем не бывало произнёс снизу Чонин, затянув шнурки. — У тебя такой вид, будто ты спички в глаза вставлял. Кёнсу стоял, проглотив язык. Чонин ведь прав. Где бы ни ночевал Чанёль, его сон был беспокойным. Чанёль напоминал опустевшую вазу. — А вот он, — Чонин ткнул пальцем в истинного, — он вообще глаз не сомкнул. Видишь, что у него с лицом приключилось? Он на тюленя похож. Ты таким не становись, ладно? Да и вообще. Не мучайте друг друга, будьте людьми. Отдохните до обеда в тишине; ваш финал не убежит от вас. А я пока отлучусь. Вернусь вечером. Чонин выпрямился и подхватил свои собранные вещи; покинул квартирку. Он не лукавил, пообещав явиться вечером. От Пака пахло ромашкой. А Кёнсу все еще нестабилен в эмоциях и остро среагирует на это. — Поскорей бы вечер. Неспокойно мне.