Я тебя знаю

Несмотря на воскресное утро, Джеймс проснулся рано. Несколько минут он бессмысленно таращился на красно-золотой полог кровати, гадая, какой докси укусил его встать в шесть утра. Повернул голову направо. Налево. И Сириус, и Ремус спали сном истинного гриффиндорца (особое состояние души, когда на фразу «Или ты встаёшь, или мы тебя расстреляем» человек храбро отвечает: «Расстреливайте, не встану!», — и переворачивается на другой бок). Устав ворочаться, Джеймс предпочёл встать, принять душ и спуститься в гостиную. Она была предсказуемо пуста и располагала к размышлениям. Бесцельно побродив между креслами, Джеймс уселся поближе к окну – и подальше от входа, глубоко утопая в мягкой обивке. За окном была метель. Снежинки кружились, били в окно, падали и взмывали снова. Гипнотическое зрелище. Джеймс какое-то время сидел молча, бессмысленно таращась на снежно-белый калейдоскоп за окном. Что-то царапало его сознание, что-то неуловимое, как призрачные фигуры, которые рисовала метель. Лёгкое ощущение дискомфорта и смутной неловкости, для которых – вроде бы – не было причин. Понимание было внезапным, как разгадка головоломки: Джеймса подняли с постели размышления о позавчерашней ночи. Вернее, конечно, не о ночи – с этим всё было прекрасно – а о последствиях. Второй раз Джеймс нарушал неписаное правило – не встречаться с девушками со своего факультета – и второй раз не находил себе места. Какое-то время ему было не до этого, но теперь сомнения снова принялись его грызть. И если чего ожидать от Шарлин он приблизительно себе представлял, то Лили была для него загадкой. Кто знает, как там у маглов принято? Ему срочно надо было с ней поговорить. За два прошедших дня Джеймс ни разу не пересёкся с Лили и даже не встретился взглядом, но… Виновница его бессонницы бесплотной тенью спустилась из спальни (о которой очень сложно было не думать как о «той самой» спальне), с явным намерением куда-то уйти, причём срочно. — Эванс, стой! И куда она вечно так спешит? Явно не домашнее задание делать. «Хотя, пожалуй, и его тоже», подумал Джеймс, разглядев на плече у Лили вместительную сумку, в которой она таскала библиотечные книги. — Отстань, Поттер. Не сбавила шаг и не повернула головы. Ведьма! Ещё шаг – и Лили откроет проход и скроется из гостиной. — Джеймс. Мы же договаривались. Он схватил ее за локоть и развернул. Лили недовольно дернулась, но все-таки остановилась. — Ах да, точно. Привычка. Он продолжал держать её за руку, и она подняла на него вопрошающий взгляд: мол, что тебе ещё надо? — Слушай, по поводу той ночи… — А что не так? – она заправила выбившийся из хвоста локон за ухо. – Мне казалось, мы оба получили удовольствие. В чем проблема? Он смотрел на нее, будто видел в первый раз. Как бы то ни было, Джеймс привык отшивать первым. Грубо, вежливо или даже настолько деликатно, что девушке могло показаться, будто это была её инициатива. Ключевое слово – «показаться». Однако сейчас на дверь указывали ему. Снимали с языка слова, которые должен был сказать он. Казалось бы – какая разница, но ощущение обмана, несуразицы не пропадало. Это было… обидно, драккл подери! Но Джеймс, всё же, выдавил из себя улыбку и сказал первое, что пришло в голову: — А ты та еще штучка, Эванс. Значит никаких претензий? — Ну, если бы что-то было не так, я бы сказала сразу, верно? Лили улыбнулась краешком губ. Очень привлекательных губ. Джеймс сглотнул. — Всего лишь решил удостовериться. — Удостоверился? – Лили насмешливо посмотрела на него. Удивительно, как в одно-единственное слово можно вложить столько двусмысленности. Её определенно забавляла его неловкость. Джеймс против воли начал чувствовать раздражение. «Должно быть, я выгляжу, как полный идиот», — с досадой подумал он. — Тогда до следующего траха? – ляпнул он – и сам едва удержался, чтобы не скривиться. Если уж держать марку «дамского угодника», то держать до конца. От собственных мыслей Джеймс едва не рассмеялся. «Дамский угодник», как же… Драккл, она даже не сказала, что ей понравилось! Так подставляться было совсем опрометчиво. Хотя нет же – «мы оба получили удовольствие». Живём. — Фи, как грубо, — Лили ухмыльнулась и неожиданно потрепала его по щеке. – Но мне даже нравится, — подмигнула и развернулась, чтобы уйти. — А почему ты меня выгнала? Она повернулась. Во взгляде читалось удивление и ничего больше. — А ты хотел, чтобы я подоткнула одеяльце и колыбельную спела? Похоже, Лили это порядком позабавило. — Нет, но всё-таки? Она глубоко вздохнула, присела на подлокотник кресла и внимательно посмотрела ему в глаза, как будто проверяя, не нализался ли Джеймс с утра огневиски. — Поттер… — Джеймс, — упрямо перебил он её. — Хорошо. Джеймс, неужели ты со всеми своими «подружками» просыпаешься в одной постели? Неожиданный поворот. Вопрос выбил его из колеи. Какая-то часть Джеймса была готова расплыться в нахальной – и довольно глупой, по правде говоря, улыбке, а другая – всерьёз собиралась покраснеть. Но он только с деланным безразличием пожал плечами: — Нет, но пару раз бывало. — И почему ты позволял им остаться? …Когда она чуть морщит нос, веснушки проступали сильнее. Смешные. Интересно, сколько их?.. — Джеймс? Он не нашёл ничего лучшего, чем снова передёрнуть плечами: — Начать утро с секса куда приятнее, а претендовать на большее они бы не стали. Лили озорно рассмеялась, прикрыв глаза: — Обезоруживающая честность. Девушкам обычно такое не говорят, я оценила. — Своей девушке я бы и не сказал, — выпалил Джеймс. – Но ты не моя девушка. Всё-таки за ним осталось последнее слово. То самое, с которого он должен был начать, пока она не перевернула всё вверх тормашками. Возможно, не стоило говорить так резко, но… Это ведь правда, не так ли? Он весь подобрался, готовый к чему угодно – к обиде, слезам или даже проклятиям – кто знает, что в голове у этих девчонок. Джеймс не удивился бы, если бы Лили поджала губы, холодно с ним попрощалась и вышла, не оборачиваясь… Но она продолжала улыбаться и, похоже, даже искренне. Нет, хуже: она улыбалась так, словно он только что сообщил ей самую лучшую новость на свете. — Так я только что это и сказала, — она ещё раз улыбнулась ему, словно слабоумному, который не в силах сложить два и два. – Ну, мне пора. Еще увидимся. И она упорхнула, оставив Джеймса хлопать ресницами и уничижать себя. Похоже, Эванс и правда было плевать. Возможно, она просто извращенка, конечно… особенно если вспомнить историю со Снейпом, с которым она и спала, и общалась (Джеймс даже не знал, что хуже). Но Лили была уж слишком заманчивой возможностью. Настолько, что если бы ей нравились домовые эльфы, вполне имело смысл покрасить уши в зелёный цвет. Не навсегда, конечно, — упаси Мерлин! – но иногда… почему бы и нет? «А Нюниус чем-то её всё-таки взял», — подумал Джеймс, ощущая то, что совершенно точно не должен был чувствовать по отношению к этому сальноволосому гоблину: зависть. * * * — Когда уезжаешь? – Марлин заправила прядь волос за ухо и продолжила шнуровать коньки. Лили зябко пожала плечами и неопределённо мотнула головой. Потом поглядела куда-то вдаль, поверх серебрящихся инеем деревьев Запретного леса и вздохнула. — Завтра, наверное… — после почти минутного молчания ответила она. — Или сегодня днём. Думаешь, здесь будет интересно? Марлин только фыркнула: — Если слизеринцы вернутся, а не разъедутся по домам, то даже слишком интересно, — она взглянула на Лили исподлобья, схватила её за руку и прибавила быстрым шёпотом, словно боясь передумать: — Обещаешь никому не говорить? Лили нахмурилась и демонстративно похлопала себя по значку: — Я староста. Хорошенькое, как у фарфоровой куклы, лицо Марлин исказила досадливая гримаса: — Лили, ну пожалуйста! — Не хочешь говорить – не говори, — сердито отрезала Лили. – Я не священник и не святая. Посоветовать не смогу, отпустить грехи тоже. А держать на совести то, что ты не смогла – вот уж уволь. Настроение было скверным, совсем не похожим на кристально солнечную погоду вокруг. * * * ...Точнее, с утра оно было прекрасным – после номера «Пророка» Лили еле удалось подавить ехидную усмешку при виде удивлённых, раздосадованных и едва ли не сердитых лиц сокурсников. Так выглядел бы молодой неопытный лев, у которого прямо из-под носа увели добычу. Лили слушала тихие ругательства (гриффиндорцы старались почти не шевелить губами, чтобы МакГонагалл со своего места не смогла догадаться, что они там говорили) – и еле заметно улыбалась, опустив взгляд в стакан с соком. «Обвинения оказались ложными! – ликовала она, раз за разом перечитывая маленькую заметку. – Ложными!» Лили никогда особенно не доверяла штампам вроде «камень с души свалился», но именно так она себя и чувствовала: словно только что на плечи давила тяжесть – и вот она пропала. Сердце билось быстро и легко, дыхание больше не сдавливали тревога и скорбь. На мгновение ей стало слегка стыдно – четыре человека в тот день всё же погибли, пусть и «при невыясненных обстоятельствах», — но стыд моментально испарился, не выдержав столкновения с поднимающейся из глубины радостью. «Северуса не арестуют!» Как и других слизеринцев, впрочем. Вот она, главная причина похоронных мин за красно-золотым столом. Эти три дня гриффиндорцы ходили по замку с видом победителей, и только благодаря неусыпной бдительности преподавателей ни с кем не подрались. Им чудилось, что вот-вот наступит новый мир, когда их вечные подозрения наконец-то получат подтверждение и будут одобрены свыше – Министерством, Авроратом и Визенгамотом. И тут – такое разочарование, такой позор! Снова никаких «плохих слизеринцев» и «хороших гриффиндорцев», всё по-старому. Ни один кусок не провожает собака таким голодным взглядом, как тот, что был на расстоянии укуса. Нет, Лили вовсе не обольщалась насчёт слизеринцев. Стоило только посмотреть на их старосту, Розье, с нахальной полуулыбкой сидевшего во главе полупустого зелёного стола, чтобы понять: змеи запомнят эти три дня. Не чтобы сделать выводы: чтобы отомстить. Впрочем, Лили это интересовало мало. Мерлин с ними, главное – теперь Северус мог вернуться! Было Рождество, а это означало, что после завтрака студенты расходились украшать гостиные факультетов к празднику. Рейвенкло и Хаффлпафф ушли тихо и самыми первыми. Слизеринцы – шумной толпой, перекидываясь ехидными замечаниями о наступавшем празднике: среди них было модно считать себя атеистами. Гриффиндорцы, по-прежнему мрачные, шли едва ли не шеренгами, тяжёло печатая шаг, будто хотели выместить злость на каменных плитах пола. Но в гостиной дух праздника постепенно взял своё. Сложно сохранять угрюмое выражение лица, вешая новогодние гирлянды. И постепенно, сначала тихо, потом всё громче, они начали переговариваться, посмеиваться, кто-то мурлыкал рождественский гимн, кто-то развлекал младшекурсников, пуская по гостиной вихрь волшебных снежинок, кружившихся и сверкавших в отсветах камина. А Лили душил изнутри подступающий восторг. Она развлекалась, развешивая венки из омелы над шушукавшимися парочками и едва не прыская от смеха, когда они замечали у себя над головой многозначительное украшение и начинали растерянно стрелять взглядом с омелы друг на друга и обратно. Лили громко, счастливо расхохоталась, её смех прокатился по гостиной, вызывая ответные смешки и хихиканье, словно пробив брешь в стене молчания. Праздник зазвучал в полную силу. Сириус Блэк, сидевший в кресле рядом с лестницей, отложил книгу, которую читал и посмотрел вверх, на Лили. — Что тебя так обрадовало? Он сказал это тихо, со смесью мрачной угрозы и подозрения в голосе. Одного такого тона хватило бы, чтобы погасить любую улыбку, но Лили решила не подавать виду: — Блэк, а ты, судя по физиономии, перепутал Рождество с Хэллоуином. Бодрее надо быть. Веселее. И к людям ближе, — она выдала приторную улыбочку бойскаутской активистки и наколдовала очередной вихрь снежинок, закрутившихся прямо над блэковской макушкой, как пародия на его мрачные мысли. Конечно, это было низкопробное дешёвое ёрничанье, но Сириус бесил Лили даже если бывал в хорошем настроении. А сейчас, когда смотрел на неё тяжёлым взглядом собаки-ищейки и искал, на ком бы сорвать своё раздражение – и подавно. — В Британии только сегодня отменили оранжевый уровень опасности, — буркнул он. — Вот именно: отменили, — Лили спустилась по лесенке и взяла очередную корзину с шарами. – И вообще, — она снова улыбнулась. – Могу только повторить: сегодня Рож-дест-во! Шарики из корзины вспорхнули и заняли своё место на ёлке. Кто-то с младшего курса зааплодировал ловкости Лили, и она снова рассмеялась, даже раскланялась. В такой замечательный день даже Блэк не мог испортить Лили настроение. По крайней мере, так она думала. Сириус подал ей ещё одну корзинку и прошёл вслед за ней – якобы помогая – в другой угол гостиной, куда не доставали свет и уютное тепло камина, а потому там никто не сидел. Блэк странно усмехнулся и сложил руки на груди: — Рождество, значит… — он положил руку на каменную стену и наклонился к Лили почти вплотную. – Почему-то до завтрака тебя это так не радовало. — У женщин часто меняется настроение, — со скучающим видом ответила Лили. – Не знал? — Интересное совпадение: сегодня утром такое переменчивое настроение только у наших замечательных, — он произнёс это с интонацией самого страшного ругательства, — слизеринцев – и у тебя. Он наклонился ещё ближе. Блики камина, отражавшиеся в его глазах, придавали лицу Блэка сходство с портретом какого-нибудь инквизитора. Он незаметно, но крепко схватил Лили за локоть и зашипел почти в самое ухо: — Только не забудь – слизеринцы не очень любят маглорождённых. Если только используют иногда. Пальцы на её предплечье сжались крепче. Вот как? Лили всегда считала Блэка хамоватым и безответственным, но – безобидным. В конце концов, он всегда выглядел так, словно ему на всё наплевать. А теперь ведёт себя, как будто ему что-то известно. Это было бы так некстати… до экзаменов в Школу авроров ещё полтора года, а этот чокнутый тип был на хорошем счету у Дамблдора. «Проклятые чистокровки. Почему вы не можете просто жить собственной жизнью? Зачем вам надо повсюду совать свой нос?». Если Блэк расскажет о своих подозрениях директору, кто вступится за Лили перед Орденом? Разве что Молли и Алиса с Фрэнком, да и то не обязательно. Но просто так она сдаваться не собиралась: — Ну да, конечно. Ты же так хорошо разбираешься в слизеринцах. Лучше нас всех. — Что ты хочешь этим сказать? — Только то, что вся твоя семья сегодня, наверное, радуется. Глаза Блэка опасно сузились. Он был в такой ярости, что Лили, по идее, следовало бы испугаться. Но она не чувствовала ничего, кроме какого-то странного злого восторга: «Что, проняло?» — Я не такой, как моя семья, – почти прошипел он. — А говорят, что для Блэков кровь выше и службы, и дружбы. Не то чтобы она всерьёз верила, что он поддерживал отношения с роднёй со Слизерина, но лучшей защитой всегда остаётся нападение. — Тебе-то какое дело? Что ты в этом понимаешь? – процедил Блэк. «Конечно, что я могу понимать». Настроение резко упало, да так, что захотелось разрыдаться. «Радуйся Блэк, охоту улыбаться ты мне точно надолго отбил, — со злостью подумала она. – Совсем не обязательно произносить слово «грязнокровка», чтобы напомнить про разницу между тобой и другими». Такими, как она сама или… Повинуясь внезапному приливу вдохновения, Лили выпалила: — Побыть маглолюбом пару раз в месяц, чем не развлечение для чистокровки? А потом снова «Toujors pur» — и никаких обязательств. Поверить не могу, что Марлин до сих пор пытается найти в тебе что-то хорошее! Несмотря на своё скверное настроение, Лили едва не расхохоталась при виде выражения абсолютной растерянности, застывшей на лице Блэка. Она рывком высвободила локоть из ослабевшего захвата, развернулась и зашагала к выходу из гостиной. Блэк так и остался стоять, будто громом поражённый. Так ему и надо. * * * И вот сейчас Лили сидела на берегу озера, а напротив неё Марлин всем своим видом излучала беззастенчивое, беспардонное счастье. Видимо, ошарашенный обвинениями Лили, Блэк сразу побежал к МакКиннон «объясняться». Немного крика, пара поцелуев и несколько общих секретов. Это так похоже на Сириуса – в знак доверия рассказать своей «маглорождённой подружке» какую-нибудь мелкую тайну. Так терьеры таскают хозяевам убитых крыс. А теперь Марлин спешила поделиться своими тайнами с Лили. Точнее, не столько самими тайнами, сколько рассказом о великолепном и невозможном Блэке. Нет уж, слушать про него Лили была не намерена. Не после сегодняшнего. Единственное, что в этом было хорошего – теперь Джеймс уж точно не станет болтать о… той ночи. Их вчерашний разговор должен был расставить всё по местам, но Лили всё равно боялась – фривольного жеста, опрометчивой фразы… Но сегодня утром, выходя из гостиной, Лили увидела Поттера, стоявшего под лестницей и смотревшего на них с Блэком: стёкла очков блеснули в темноте и пропали. Теперь Блэк расскажет ему, какая Лили неправильная, а Джеймс не рискнёт возражать. Он будет молчать обо всём, потому что слова не принесут ему славы. Лили еле заметно скривилась. Трусость Поттера, который слышал весь их разговор слово в слово, но так и не вышел на свет – ни чтобы поддержать Блэка, ни чтобы защитить её, Лили – даже не злила (хотя и злила тоже), а… удивляла. «Вымораживала», как говорили в таких случаях маглы. Когда-то Лили думала, что сторонилась Джеймса потому, что он слишком необузданный и легкомысленный. Но теперь она всё яснее понимала, что причина была в прямо противоположном – Поттер был слишком правильным, слишком «хорошим мальчиком». Да, он чудил и нарушал правила, но только потому, что чудить и нарушать было традиционным поведением гриффиндорцев – да и волшебников вообще. Чем-то вроде эксцентричных выходок деда Шарлин или цветастых мантий директора Дамблдора. Одобрение окружающих стояло для Джеймса на первом месте. «Как и для всех чистокровок», — неожиданно для себя поняла Лили. Действительно: ни у кого другого она больше не встречала такого стремления быть «со всеми» и такого искреннего желания ввязаться во что угодно, только бы «за компанию». Даже у Петуньи, сплетницы и примерной прихожанки церкви неподалёку от их дома, хватало гонора спорить со своей подружкой Кэти, доказывая, что «только идиоты так выращивают розы». А чистокровки посвящали жизнь как можно более полной мимикрии со средой. Например, Артур Уизли дружит с Пруэттами – и вместе с ними отстаивает толерантность и искренне восхищается магловскими технологиями. И это при том, что сам не сможет даже позвонить по телефону. А слизеринцы? Они поступают на факультет совершенно нормальными ребятами, но уже ко второму курсу приучают себя думать, что если не перестанут вытаращиваться на магловскую одежду и шарахаться от маглорождённых, то на них как минимум упадёт небо, а то и сам Салазар восстанет из мёртвых и лично их выпорет. В конце концов, разве не поэтому Сириус подозревает её, Лили? Разве не потому, что сегодня утром она вела себя «не как все»? Лили вспомнила, как Поттер признался ей когда-то, что хочет порвать с семейными традициями и пойти в авроры. Ей это показалось очень… необычным и, безусловно, достойным восхищения. Только тогда Лили ещё не знала, что идти вразрез с родительскими наставлениями тоже было своего рода «модой». Таким «последним бунтом» перед вступлением в серьёзную взрослую жизнь – чтобы было что вспомнить на старости. Что до Аврората… сказать не значит сделать. «А на самом деле будет так: они с Блэком пойдут вдвоём, одного возьмут, другого нет. И в припадке «дружеской солидарности» они оба уйдут, гордые тем, что честно пытались». Лили покачала головой с каким-то брезгливым недоумением. Неужели они так боятся рассчитывать на себя? Неужели в этом и заключается прелесть «чистой крови»? В зависимости и нежелании хоть иногда покинуть свою «башню из слоновой кости»? Её ничуть не удивляло, что Пожиратели, помешанные на «волшебных ценностях» и «недопущении смешения с маглами», бросились вербовать полукровок – лишь бы те с уважением относились к традициям волшебного сообщества и хотели их сохранить. Пожирателям тоже необходимы были люди, способные на инициативу, люди, которые могли жить собственным умом и пробиваться за счёт собственных способностей, а не «помощи сообщества»! Чтобы добиться своего, надо быть чуть-чуть фанатиком, а где чистокровным волшебникам взять смелость и задор? «Вот только их Лорд всё равно чистокровка, так что вряд ли у них получится что-то серьёзное, — легкомысленно подумала Лили. – Пусть даже и с такими, как Северус». Северус! Вот уж кто действительно никогда не сдаётся. И никогда не позволяет другим диктовать себе условия. В груди потеплело от странной смеси нежности и… гордости? Лили еле заметно улыбнулась, но сразу же снова нахмурилась: мысли о Снейпе вернули её к вопросу, мучившему Лили весь день и портившему настроение гораздо сильнее, чем это было под силу всем Джеймсам и Сириусам одновременно. Короткий зимний день постепенно перерастал в вечер, но Северус так и не появился. Вырвавшись от Блэка, она несколько часов бродила по верхнему этажу, в надежде, что застанет Снейпа возле Выручай-комнаты, но он так там и не появился. В зимнем саду всё готовили к ночному банкету, а значит – в теплицах было полно народа, и Северус вряд ли стал бы ждать её там. «Я вернусь. Самое позднее – к Рождеству». Лили была зла на себя, на свою глупость, на то, что изменила привычке никогда не назначать встречу заранее. Даже на то, что заранее сказала родителям, что не приедет на праздники: потрясла у шокированных Эвансов перед глазами статьёй в «Пророке» и заявила, что в Хогвартсе сейчас безопаснее. Она злилась, потому что за эти три дня устала бояться, и начинать всё заново была не в силах. «Куда он мог запропаститься?» «…Самое позднее – к Рождеству.» «…Если только используют иногда…» — Может, хотя бы со мной на коньках покатаешься? – прервала её мрачные мысли Марлин, о которой Лили, если честно, уже успела забыть. — Нет, прости, — она ухмыльнулась. – У меня плохо с чувством равновесия. На самом деле, проблемы с равновесием были у Северуса, а Лили просто привыкла ему подыгрывать – не обгоняла на метле, не бегала по перилам. И, конечно же, ни при каких обстоятельствах не танцевала. «Странно, что это не мешает ему взбираться на деревья, как коту», — подумала она и вдруг подскочила на месте. — Знаешь, Марлин, я кое-что вспомнила! — Утюг на плите? – насмешливо сморщила нос Марлин. — Ага, и мороженое в духовке, — в тон ей отозвалась Лили. – Я забыла набрать цветов для букетов в Большом зале. Сначала хотела, но твой Блэк… — Ладно-ладно, иди, а то поссоримся! – замахала на неё руками Марлин. И Лили, что было сил, припустила к теплицам.