Его чертова улыбка.
12 апреля 2015 г., 11:45
«Я не смеюсь, просто думаю, что ты плакса. Прими во внимание то, что думают люди при виде твоей фальшивой улыбки, и представь, что я думаю...»
© Акасака РенускеYuriko Nakamura – Long Long Ago
POV Билл Присаживаюсь на стул, слушая хозяина дома. Это даже смешно. Буквально 9 часов назад Том притащил меня к себе. Уложил в кровать. Переодел. Обработал раны. А теперь сидит и строит из себя грозного хозяина. С чего я вообще взял, что это было именно 9 часов назад? Том садится за стол напротив меня и кивает в сторону двух чашек кофе на столе. - Угощайся, – улыбается и следует своему примеру, взяв одну чашку себе. Делает глоток, прикрывая глаза. Видимо, он тоже любит кофе, потому что так медленно и блаженно прикрывать глаза можно только делая что-то очень приятное. Ну, например, когда после долгой изнуряющей осени выпадает первый снег. Эти хрупкие хлопья падают очень быстро, как и тают. И какое же это счастье, когда одна снежинка падает тебе на лицо, умирая на нем от тепла. Она как бы отдает, свою надежду не растаять, тебе. Это так приятно. Невозможно ни прикрыть глаза такие моменты. Или, когда ты стоишь на берегу моря. На улице все та же умирающая осень. С берега легкий бриз и запах соли в воздухе. В этот момент невозможно думать о чем-то. Ты расслаблен. Жаль, что я никогда не был на море. Жаль, что я не испытал это чувство и не прикрыл глаза в блаженстве. Иногда я прикрываю глаза от музыки. Думаю, это величайшее изобретение человечества. И это очень странно. Как такие тупые, бесчувственные люди создали такое пронизывающее, такое глубокое и мирное, такое спокойное и обволакивающее искусство? Чертов парадокс. Вспоминаю, как я сидел на своей крыше и смотрел вниз. Да, именно моя крыша, потому что, можно сказать, я там живу. Это единственное место, где нет людей. Конечно, они есть, если посмотреть вниз, но их почти не видно. Они как на ладони, и кажется, что я могу спокойно их раздавить пальцем. На выбор. Помню один вечер, когда я прикрыл глаза от этого. Именно тогда я почувствовал себя хоть кем-то значительным. Не чувствовал себя серой массой. У меня было ощущение, что есть я, который сидит наверху, который наблюдает и властвует, а есть те, кто внизу. Те, чья жизнь в моих руках. И я был намного значительнее них. Я чувствовал себя так прекрасно. Это невозможно передать словами. У меня в руках было практически все – и моя жизнь, и жизнь других; и мои воспоминая, и воспоминания других; и мои небольшие радости, и радости других. Это все, казалось, было моим. Черт, я был таким важным… Это было лишь однажды. - Эй, о чем задумался? – вытаскивает меня из раздумий Жизнерадостный. Это что, уже норма? Как же бесят навязчивые. - О том, что для человека важно, – коротко бросаю я. Беру чашку, как он мне и сказал, и подношу к губам. Вдыхаю терпкий запах, и, не поверите, прикрываю глаза. Господи, кофе Тома заставил меня прикрыть глаза. Сделать то, чего я уже не делал год. Смутившись собственных раздумий о кофе Тома, я быстро распахиваю глаза и делаю глоток. Кофе оказался очень вкусный. Даже сам я себе не делаю такого кофе. Что тут скажешь, парень молодец. - И что для тебя важно? – спрашивает он, смотря мне прямо в глаза. Становится как-то не по себе от такого пронизывающего взгляда. Мысленно навожу порядок в голове, заставляя себя выключить эти чертовы чувства, чтобы перестать чувствовать себя неловко. - Любовь, – говорю я первое, что приходит в голову. Конечно же, это брехня и неправда. Любовь – это просто распространённый сорт боли. Не больше. Том скептически нахмуривается, вскидывая одну бровь. - Врешь, – отрезает он, кладя один блинчик себе на тарелку. Я в непонятках. Но опять-таки настраиваю себя на то, чтобы выключить чертовы эмоции. - С чего ты взял? - следую его примеру, беря один блинчик себе. - Это очевидно, – продолжает смотреть в упор. - Думаешь, я не умею любить? – боже, ну что я несу? Надо закончить эту бессмысленную дискуссию. Ни к чему хорошему она не приведет. - Я этого не говорил. Все умеют любить. Каждый любит по-своему, – смотрит на меня. И снова его чертова улыбка. - Можно попросить об услуге? - внезапно становлюсь милым, натягивая улыбку на свое лицо. Том смотрит на меня, и, сияя, кивает. – Хватит. Улыбаться. Без весомой на то причины. Это безумно бесит, – членораздельно выпаливаю я, бесследно стирая с себя улыбку. - Почему тебя это бесит? – перестает улыбаться. - Глупые вопросы тоже хватит задавать, – меня начинает раздражать эта беседа и его улыбка. - Нет, ну а что плохого в том, что я улыбаюсь? – вскидывает бровь. - Выглядишь, как полоумный, – кидаю я. - Почему ты такой, Билл? - о боже, начинается… - Какая разница? Почему ты такой? – спрашиваю в ответ. - Меня так воспитали! - эту фразу он сказал сгоряча громко. А у меня внутри все похолодело. Меня совсем не так воспитали, как я сейчас веду себя. Раньше я был общительным, был эпицентром всеобщего внимания. Это было еще год назад. А сейчас я просто неудачник, который ждет определённой даты. Она все изменит. Чувствую, как в груди все сжимается. Воспоминания летят картинками. Я не могу это контролировать. Черт, у меня трясутся руки. - Ты играешь на пианино? – резко меняю тему, чтобы отвлечься. - Да. Играю. Может, пойдем фильм посмотрим? – боже, Том, когда ты уже отвянешь от меня? - Том, я домой хочу, пойми, – смотрю на него в упор. Он смотрит на меня, и я вижу нотки грусти в его глазах. Он не хочет, чтобы я уходил. - Хорошо, - вздыхает. - Иди в моей одежде. Потом отдашь, – он встает из-за стола и направляется в комнату. Кстати, я видел в его доме лишь две комнаты – спальню и кухню. Но, когда мы шли на кухню, я заметил еще три двери. По сути, у Тома очень даже хорошая квартира. Слишком хорошая для 17-летнего ученика, который живет в ней один. Интересно, ему ее родители купили или он сам где-нибудь подрабатывает. Хотя мне, в принципе, все равно. Я просто хочу уйти отсюда. Он разрешил остаться в его одежде. Она мне не понравилась. Все какое-то на пять размеров больше, чем нужно, не только для меня, но и для него. Это видно. Ну, может быть, для него на три размера больше. Я плетусь за ним в комнату, потому что не хочу оставаться здесь один. Я отстаю от него на метра три, потому что какое-то время стоял на кухне в раздумьях о его квартире. Он уже скрылся за дверью комнаты. Медленно подхожу к этой двери, но Жизнерадостный, который уже казался не таким жизнерадостным, быстро вышел из комнаты и врезался в меня. - Ой, извини, – сказал он и нехотя улыбнулся мне. Боже, ну как? Зачем все время улыбаться? Даже если он не хочет, даже если расстроен, как сейчас, хотя я не уверен до конца, он все равно улыбается. Идиот, честное слово. – Пойдем, я дверь открою. Киваю и иду за ним, предвкушая свое долгожданное одиночество. На самом деле я не люблю одиночество, но это намного лучше, чем находиться в окружении тупых людей. Все тупые. И Том тоже тупой. Ничего не понимает. Лезет ко мне, как будто я тут же размякну под его глазами. Нет. Этого не будет. Я один. Я всегда буду один. И никто не сможет ударить в спину ножом, когда я отвернусь, потому что я никому так не доверюсь. Я никого не хочу хорошо знать. Тем более, помогать кому-то узнать меня. Он открывает передо мной дверь и протягивает мне свою кофту. - Там прохладно. Надень ее, – я вырываю кофту из его рук и быстро выхожу из квартиры, затем резко останавливаюсь, зная, что он еще не закрыл дверь, что он смотрит мне в спину, и я, не оборачиваясь, говорю «спасибо» и быстро ухожу оттуда.
