Бусы из ореховых скорлупок

Он понравился мне сразу, с первой секунды, как я его увидел. И дело было даже не в том, что он оказался безбожно красив и невообразимо хорош для Серого Дома, хотя и это, конечно, тоже повлияло. Но меня привлек вовсе не злой взгляд серых глаз, не скривленный в отвращении рот, не надменно вздернутый подбородок и не острый, как бритва, язык. Я видел, что все это было ширмой, отгораживающей его от окружающего мира. Почти такой же, как и мое постоянное веселье, дурашливое настроение и незакрывающийся рот, несущий порой совершеннейшую ахинею. Меня привлекло ощущение родства, что я испытал, лишь вскользь посмотрев на него. Внутри мы с ним оба были другими, но оба никому этого не показывали. Мы оба ненавидели то, что таилось под слоем масок и иллюзией личности, но избавиться от этого мы, к сожалению, не могли, потому что те мы, что были так надежно спрятаны от чужих глаз, есть мы настоящие. И только зеркала, да звериное чутье еще способны выведать наши секреты. К слову о зеркалах. Мы оба их не выносим. Он даже больше, наверно, как я — часы. Первое, что он сделал, оставшись предоставленным самому себе, — разбил зеркало в умывальной, сильно изрезав руки. Все тогда сочли его психом, ну, может, не все, а только некоторые. Черный, например. Лэри. И еще кое-кто. К счастью, они не знали и не узнают причины этого поступка. Вся правда известна лишь нам двоим. Ведь по случайности — хотя, вообще-то, они никогда не бывают случайны, и мне ли об этом говорить — именно я нашел его в груде осколков, отражающих искусственный верхний свет и его настоящую сущность. — Я красивый? Красивый? — вопрошал он у стен, с трудом сдерживая слезы и совсем не замечая меня. С виду было неясно, больно ему от того, что осколки впиваются в кожу, или от того, что зеркала показывают ему совсем не то, что видят остальные. Но я-то знал, что же на самом деле с ним происходит. Знал, потому что и сам был таким. И, конечно, не смог оставить его наедине с такой сильной болью. — Красивый, — подтвердил я, имея в виду вовсе не внешность. Конечно, изнутри он был уродлив, изломан и склеен как попало, но я все равно считал его идеальным тогда и продолжаю считать таковым до сих пор — у меня очень специфические вкусы и предпочтения, что уж там. — Я красивый, — повторил он и все-таки заплакал. — А я урод, — отозвался я и рассмеялся, попутно стекая с Мустанга на пол и берясь аккуратно вынимать стекло из чужих ладоней.