etc. 4
12 июля 2015 г., 10:59
– Перестань.
– Что?
Отрываю задумчивый взгляд от чистого листа в блокноте.
– Вот это, – Коута кивает на мою левую руку, – хватит щелкать. Бесит.
– Извини.
Округлая кнопка под большим пальцем податливо уходит вниз. Тонкий стержень черной шариковой ручки исчезает в корпусе. Автоматический механизм возвращается в исходное положение, заставляя вновь машинально вдавить кнопку в корпус. Сухой щелчок звучит слишком отчетливо.
– Кейджи, – глухо цедит Коута сквозь зубы, впечатав раздраженный взгляд в лицо.
– Я не специально, – отзываюсь с ухмылкой, но все-таки откладываю злополучную ручку на стол.
Удовлетворенно выдохнув, Коута возвращается к электронной книге. В комнате воцаряется гнетущая тишина. Я придвигаю кружку с давно остывшим кофе. Его горечь разбавлена двумя ложками сахара. И хотя хозяева квартиры не понимают прелести подсластителя, на верхней полке кухонного шкафа все равно стоит жестяная банка, на две трети наполненная сладким песком…
– Если остыл – в кофеварке есть еще.
Голос Коуты звучит равнодушно, а сосредоточенный взгляд устремлен в экран гаджета. Я опять обращаю внимание на броское украшение на среднем пальце левой руки, которого прежде не видел. Слишком массивное и тяжелое кольцо из белого металла. Оно бы лучше смотрелось на мужской руке.
– Спасибо, на сегодня с меня хватит. Я люблю кофе, но не так, как ты…
Это правда. Иногда мне кажется, что единственная страсть в жизни Коуты – кофе и музыка. Она знает об этом все. Или почти все. Именно после знакомства с ней я узнал, что помимо привычного эспрессо, капучино и мокко существуют еще меланж, бичерин, ристретто, лунго… Мы бесконечно зависали в маленькой уютной кофейне, в которой Коута работала баристой полгода назад.
– Слушай… Я как-то заходил в KonaCoffee…
– И?
– Ты больше там не работаешь?
– Нет.
– Почему?
Оторвавшись от попытки сосредоточить внимание на чтении, Коута обессиленно роняет зажатый в руках пластиковый корпус электронной книги на обнаженные колени. Шумно вздыхает.
– Потому. Такой ответ устроит?
Я отрицательно качаю головой.
– Твою мать, – откинувшись на спинку дивана, она смотрит в потолок, – бесишь до невозможности. Напомни, за каким хреном я тебя вообще пустила? Опять!
– Дело в том, у тебя слишком мягкое сердце… Или чуткая душа?
– Да иди ты, мелкий говнюк! ..
Коута решительно поднимается с дивана, поправляет короткие трикотажные шорты, неприлично врезавшиеся между подтянутых ягодиц, и дергает замок на толстовке.
– Ладно, я пошла спать! Отогреешься – проваливай. Внутреннюю дверь просто захлопни…
– Может, лучше дашь мне ключи? – спрашиваю уже в спину.
Остановившись на пороге своей комнаты, Коута оборачивается. На пухлых губах проскальзывает мягкая полуулыбка и она невозмутимо интересуется:
– Может, тебе еще и отсосать?
Мгновенным рывком задернутая тяжелая черная ткань не оставляет сомнений – разговор окончен.
Что за фигня? Коротко выдохнув, запускаю пальцы в волосы. Не понимаю, как так получается, что на ровном месте ей сносит крышу? Вот что такого я сказал на этот раз?
– Коута, – нерешительно зову через пару минут. – Коу-ууу…
– Отвали.
– Я отвалю и заткнусь, если скажешь… Торт был вкусный?
– Что? – раздается из-за черной занавески.
– Торт, который ты купила для Наору… Вы ведь его съели?
– Таким образом ты хочешь спросить, приходил ли он? Попытка засчитана.
– Серьезно, Коута, торт вкусный был? Я бы заглянул в ту кондитерскую… «Амояма», кажется?
Молчание. Оно затягивается. Впрочем, терпение – моя самая сильная сторона. Я сцепляю пальцы замок и прикрываю глаза. Только, похоже, Коута не желает поддержать диалог. Наверняка уже нацепила свои белые sennheiser’ы и с головой погрузилась в очередной альбом неизвестной мне группы.
Лежащий в кармане сотовый коротким гудением оповещает о приеме нового сообщения.
«Привет. Я в городе. Что насчет сегодня?»
Тога…
Кладу раскрытый сотовый на столешницу и смотрю на текст сообщения, пока не гаснет экран.
Мы могли бы увидеться. Прошло уже достаточно времени с нашей прошлой встречи. К тому же, еще нет и восьми вечера. Но… На улице ледяной ветер, под которым я проторчал сегодня и так слишком долго. Отказаться от мягкого тепла, которым котацу сейчас окутывает ноги?.. Закусываю губу, а пальцы неспешно набирают: «Привет. С возвращением. Сегодня я занят. Давай завтра?».
Меньше чем через полминуты приходит еще одно сообщение.
«Договорились. У тебя все в порядке?»
Что я должен ответить?
Любой из вариантов будет ложью.
Отключаю сотовый.
Меня неумолимо клонит в сон, с которым бессмысленно бороться. Поднеся кружку к губам, делаю глоток холодного кофе. Его резкий горьковатый привкус едва ли успевает исчезнуть до того, как, устроив голову на сложенных на столешнице руках, закрываю глаза.
***
Звон тяжелой связки ключей в прихожей. Ботинки, со стуком сброшенные на пол. Скользнувшие металлические кольца черной занавески, разделяющей комнаты. Меня будят все эти звуки в совокупности. И прежде чем я успеваю открыть глаза и поднять голову, где-то совсем рядом звучит голос, низкие ноты которого заставляют нервно сглотнуть: – Какого хрена он здесь делает? – Не ори. Разбудишь. – Это не ночлежка. Сколько раз тебе повторять, Коу? Громко хлопает дверца холодильника. У меня затекли плечи и шея из-за позы, в которой так легко и быстро уснул, но шевелиться сейчас – не лучшее решение. – А что следовало сделать? Пройти мимо? Чтобы его тощая задница намертво примерзла к долбанной лестнице? Я не знаю, как долго он сегодня проторчал под дверью, но синюшные губы… Это было уже слишком. Даже для меня. – Слишком - то, что он до сих пор таскается сюда. – Рё, тебе прекрасно известно, почему он до сих пор сюда таскается, – в тихом голосе Коуты отчетливо сквозит какая-то обреченная убежденность. – И если действительно хочешь прекратить это – поговори с ним. Или позвони Наору. Во внезапно повисшей тишине кажется, мое дыхание звучит слишком громко. Знакомый тяжелый запах сигаретного дыма медленно расплывается вокруг. – Нет. Я больше не намерен ввязываться ни во что, хоть как-то связанное с этими двумя. – Тогда выгони его. Прямо сейчас. Растолкай и вышвырни на улицу. – Коу… – Не можешь сам? Давай помогу, – вызов в голосе, набирающем силу и срывающемся на громком: – Кейджи! Подъем! – Заткнись, Коу. – Что? – Ничего. Раз уж пустила его – пусть спит. И я тоже пошел, – звук шагов совсем рядом и голос за спиной: – день был не из легких… – Рё, я вообще не понимаю, о чем ты думаешь, мать твою, – с раздражением отзывается Коута. – Тебя ведь бесит Кейджи? Или как? Я думала, ты вышвырнешь его еще в прошлый раз. И повод был железобетонный – мелкий говнюк залез в твою неприкосновенную постель! – Прошлый раз… Считай это подарком. – Подарком? – Да. У него был день рождения. Спокойной ночи, Коу. Тяжелая штора задернута с шорохом. Мое сердце стучит в обычном ритме, не срываясь на учащенные удары, не замирая и не останавливаясь. Словно ничего и не произошло. А Коута тихо роняет: – Черт… Легкие шаги босых ног по полу – она уходит, оставляя меня одного. Медленно приоткрываю глаза. В комнате темно. Они не включили даже небольшой светильник над разделочным столом. Уставившись невидящим взглядом на шотландскую клетку пледа, лежащего на диване, пытаюсь собраться с мыслями. Но прежде, чем это удается сделать, снова закрываю глаза. Коута, застывшая в дверном проеме, не спешит сделать шаг. Проходит полминуты или чуть больше, и на мои плечи внезапно опускается что-то мягкое. Покрывало. Меня окутывает знакомый сладковато-терпкий аромат туалетной воды или духов. Ненавязчивый и почти приятный. И где-то над ухом звучит едва различимое признание: – Торт… Я его выбросила…***
У всех, у каждого, у любого есть хотя бы один свой собственный, глубоко личный страх. Большой или маленький. Явный или скрытый. Кто-то боится жить, кто-то боится умереть. Кого-то до беспамятства пугает высота, кого-то сводит с ума замкнутое пространство. Вселять страх может все что угодно. Сейчас, глядя на серый потолок, я чувствую, как этот самый личный страх плавно заполняет меня изнутри. Почти незаметно и едва ощутимо растекаясь по телу, с каждой прошедшей минутой он становится только сильней. Накапливается и крепнет. И ни мягкий плед, ни тепло котацу, ни вязкая тишина не могут заставить меня закрыть глаза. Тревожный признак. Коротко выдохнув, сажусь. В комнате отчетливо чувствуется керосиновая отдушка. Обогреватель работает на полную мощность. Экран сотового вспыхивает так ярко, что приходится зажмурить глаза. Едва приветственная заставка сменяется стандартной, приходит оповещение об одном пропущенном звонке. Тога. В углу дисплея, у значка заряженной на треть батареи, – ноль один двадцать три. Поздно… Уже ведь слишком поздно? Облизав пересохшие губы, торопливо набираю сообщение и тут же отправляю, боясь передумать. В ответ на мое короткое: «Не могу уснуть» телефон почти сразу отзывается гудением. Медлю, но все же подношу трубку к уху. – Кей? Все тот же голос. Все та же интонация. – Да. – Ты где? Нет особых причин и никаких обязательств говорить об этом. И так ли важно, где я? Какое значение имеет место, если не от этого зависит мое состояние? – Тога… Он шумно вздыхает в трубку, а после бесцветно интересуется: – У тебя что-то случилось? Пальцы нервно сминают край светлого покрывала, пахнущего Коутой. И я одергиваю себя. Разжимаю кулак. – Нет. Ничего. – Можешь говорить чуть громче? Я тебя не слышу… – Ничего не случилось. Просто не спится. – У твоей бессонницы всегда есть причины, – вздыхает Тога и добавляет: – но ты в любом случае ничего мне не расскажешь. Как всегда. Меня сковывает молчание. И я уже не понимаю, зачем ответил на звонок, зачем вообще написал ему среди ночи. В попытке ухватить нить бессмысленного разговора, интересуюсь: – Как прошли съемки? – Нормально. Мы управились быстрей, чем планировали. У меня теперь есть пара свободных дней. – Мог бы и задержаться. Наверняка, в Гонконге есть на что посмотреть… – Возможно, – задумчиво отзывается Тога, –, но я решил, что хочу вернуться. Ты разве не скучал? Я закусываю губу. Каждый раз, когда он говорит что-то подобное… Внутри просыпается странное чувство, которому нельзя дать однозначное определение. В нем слишком много сплетающихся между собой составляющих. Но ярче всего в этой смеси проступают смущение и раздражение. – Эй, Кей, – звучит в трубке, – ты еще здесь? – Да… – Да - что? Скучал? Или еще здесь? – Я не скучал, – отвечаю упрямо. Тога лишь смеется в ответ. В трубке снова воцаряется тишина. – Кей… Почему молчишь? – Я не знаю, что сказать… Это признание звучит слишком громко в идеальной тишине комнаты. Через секунду за спиной раздается знакомый звук резко отдернутой занавески. Не решаюсь обернуться. Только пальцы крепче сжимают корпус телефона. Тога снова о чем-то спрашивает, но я не разбираю слов. Потому что в спину раздраженно бьет: – Раз не знаешь, заткнись уже, наконец. Я почти физически ощущаю тяжелый взгляд на затылке. Торопливо облизнув губы, отнимаю сотовый от уха и закрываю. С коротким стуком кладу его на темную столешницу котацу и позволяю сорваться с губ совершенно нелепому вопросу: – Ты не спишь? – Нет. Шаги. Чувствую движение воздуха. Он наполняется горьким привкусом Marlboro и ненавистным ароматом Kenzo. Так и не решившись обернуться, я все же позволяю себе взгляд искоса, когда Рё подходит к гудящему холодильнику. Склонившись, открывает дверцу. Тусклый желтоватый свет подсвечивает фигуру пловца. И пока Рё жадно пьет холодную воду из пластиковой бутылки, бесстыдно рассматриваю линии мощных плеч, широкой груди и крепких рук. «Не смотри на него так…» Я почти не думал об этом. Я практически забыл. Хлопнувшая дверца холодильника поглощает свет. На меня снова наваливается плотный полумрак. Перевожу взгляд с утонувшей в темноте фигуры на единственное широкое окно в комнате, протянувшееся почти через всю стену, у которой стоит диван. За стеклом, между неплотно задернутыми шторами виден тонкий серп луны. На котацу с громким шлепком падает пачка Marlboro. Она оказывается в нескольких сантиметрах от моих переплетенных пальцев. Облизываю губы, когда Рё ставит пепельницу на гладкую столешницу и с усталым вздохом опускается на диван. Коротко чиркает зажигалка. Яркое пламя выхватывает резкие черты лица. Тонкий нос, выступающие скулы, широкие брови, прикрытые глаза с короткими ресницами и губы. Губы… Сейчас так крепко сжимающие фильтр. Моя правая ладонь невольно опускается под плотное одеяло котацу. Пальцы осторожно касаются очертаний металлического прямоугольника чужой зажигалки. Личная тайна, уместившаяся в кармане. Уголки рта непроизвольно дергаются. И в тот же момент отблеск пламени отражается в темно-карих глазах. Рё пристально смотрит на меня сквозь огонь. И эти мгновения кажутся вечностью. – За каким хреном ты снова приперся? Вопрос звучит одновременно со звуком ударившейся о деревянную столешницу дешевой пластиковой зажигалки. В навалившейся темноте теперь подрагивает маленький оранжево-красный огонек. Длинные пальцы держат сигарету. Еще в самую первую встречу я заметил, что Рё курит слишком глубокими затяжками. Так жадно накачивается едким дымом, словно пытается утолить какую-то жажду. – Слышишь? – он пихает меня ногой и снова повторяет: – Что ты здесь делаешь, мать твою? Опускаю взгляд. Красно-белая пачка. Черные буквы хорошо различимы даже в полумраке. Мне знаком вкус его сигарет. За окном с шорохом шин по асфальту проносится машина. Отсвет фар, стремительно проскользнув по стенам, исчезает. Жаль, не могу сейчас так же исчезнуть… – Я тебя спрашиваю, – неожиданно громко звучит возле уха, а в волосы на затылке впутываются чужие пальцы, – за каким хреном ты приходишь сюда снова и снова? Прикрываю глаза. Кромка нижней губы, зажатая зубами, немеет. Становится невыносимо жарко, а Рё лишь усиливает хватку. – Да посмотри уже на меня! Рывок. Болезненный и резкий. Заставляющий против воли повернуться лицом. Один взгляд. Всего лишь один. Глаза в глаза. И по телу разливается знакомое странное ноющее ощущение – словно кто-то безжалостно загоняет иголки под кожу. Впервые за прошедшие месяцы мы оказываемся так близко. Слишком близко. Я физически ощущаю тепло, исходящее от его кожи. А он… Возможно, он успевает почувствовать, уловить неровное дыхание на своих губах? До того, как пропитанный сигаретной горечью рот наполняется жаром моего языка, бесцеремонно проскользнувшего внутрь. Я не ждал и не надеялся, что Рё ответит. Даже не думал об этом. Просто поддался инстинкту. Секундному желанию. И сейчас, чувствуя движение чужого языка, жадно протолкнувшегося навстречу между губ, вскидываю руку. Обхватываю за затылок, не давая отстраниться. Торопливо запускаю пальцы в густые волосы. Путаю и ерошу жесткие пряди, чувствуя на собственном затылке болезненную хватку. Ощутимый грубый укус за нижнюю губу заставляет огрызнуться в ответ и, не сдержавшись, прихватить зубами горячий язык, пытающийся выскользнуть изо рта. Рё отпихивает меня с такой силой, что едва не переворачиваю котацу. Красная кружка, стоящая на нем, с глухим стуком падает на бок и проливает на столешницу остатки давно остывшего кофе. Недокуренная сигарета уверенным жестом вдавлена в пепельницу. Сцепив длинные пальцы в замок, Рё откидывается на низкую спинку дивана. Я прикасаюсь кончиком языка к болезненно занывшим губам. Установившаяся вдруг тишина пугает своей гулкой пустотой. Но не могу заставить себя нарушить ее первым и терпеливо дожидаюсь, пока не звучит глухое: – Выметайся… – Сейчас мне некуда пойти… – Да насрать. Проваливай. – Ему ты сказал то же самое? Несдержанный пинок в бок – игнорирую. Неожиданную оплеуху с поучительным оттенком по правой щеке – терплю. Только сжимаю зубы, чувствуя острое покалывание на лице, куда приложилась широкая ладонь. – Не твое собачье дело, что я кому говорю. Понял? Вбей в свою тупую голову наконец – тебе здесь делать нечего. Наору больше не приходит сюда. – Давно? – Да что за хрень? Ты прекрасно знаешь, когда он съехал! Я знаю больше, чем кажется. И если Рё лжет, то доказательство, лежащее в кармане, - нет. – И где он сейчас? – Откуда мне знать? Шляется где-то. Как всегда. – Значит, – прикусив губу, нервно сглатываю тугой комок, вставший поперек горла, – пока ты не сможешь сказать, где он, я буду приходить. – Да с какой радости? – С такой! – неожиданно срываюсь, но, сжав кулаки, уже тише добавляю: – Это ты виноват… – Гребаный придурок, – Рё поднимается на ноги, – забудь о нем. Слышишь? Живи своей жизнью и просто забудь! Накрываю ладонью сотовый. Лужица кофе подобралась к нему почти вплотную. – Так же, как и ты? .. Ухватив за ворот сзади, Рё рывком опрокидывает меня на спину и оказывается сверху. Он прижимает меня к полу и несдержанно бросает в лицо: – Хватит! Хватит ждать Наору! Ты и Коута… Когда вы поймете, что не нужны ему? Ему вообще никто не нужен! – Нужен! – Нет! Он эгоист. Эгоист, который с легкостью бросает все, что начинает мешать! Перестань уже как бродячая псина таскаться по городу и вынюхивать его следы… – Заткнись! И слезь с меня! Безрезультатно пытаюсь сбросить Рё, оттолкнуть от себя. И да, это чертовски больно… – Эй! – резкий окрик заставляет нас прекратить борьбу и замереть. – Что за дерьмо вы тут устроили? Рё тут же скатывается с меня, давая возможность сесть. Опираясь ладонью о пол, с трудом перевожу дыхание. На пороге своей комнаты стоит Коута. Длинные растрепанные волосы рассыпаны по плечам. – Мы тебя разбудили? – спрашивает Рё, поднимаясь на ноги. – Извини. – Да я нахрен задолбалась слушать ваши вопли. Совсем больные? Решительно направившись к холодильнику, она достает бутылку, из которой чуть раньше пил Рё. Обхватив горлышко губами, делает несколько жадных глотков. Подняв лежащий рядом на полу сотовый, тоже встаю. – Далеко собрался среди ночи? – звучит голос Коуты в спину, когда уже торопливо надеваю парку. – Пусть катится, – бросает Рё. – Закрой за ним и иди спать. Кусая губы, стараюсь не замечать волну горечи, поднимающуюся в груди. Дергаю замки на ботинках и набрасываю снуд. – Кейджи… – Спасибо за кофе, Коута. И за одеяло тоже. Ничего не видя вокруг, выхожу из квартиры. Иду по темному коридору. С трудом справляюсь с тяжелой металлической дверью. Ночь. Холод. Ветер. Лестница. Сколько раз это еще повторится? Опустившись на ступени. Закрываю глаза. Молча проглатывая вот-вот готовые сорваться рыдания, я пытаюсь справиться с собой. Все давно известные способы оказываются малоэффективны. Влажные холодные следы слез на щеках оставляют мерзкое ощущение. Спешно стираю их остывающими на ветру ладонями. Экран сотового в моих руках дрожит. Он ярко вспыхивает и гаснет, когда нажимаю несколько раз кнопку блокировки. Почти два часа ночи. И тут уже без вариантов. Вдавив кнопку вызова, я звоню на последний входящий. Прежде чем Тога отвечает, успеваю громко шмыгнуть носом и нервно выдохнуть. – Кей? – Если хочешь потрахаться, забери меня. – Где ты? Я называю станцию, и Тога просит: – Дай мне двадцать минут. Убрав телефон в карман, медленно спускаюсь по обледеневшим ступеням. У меня предостаточно времени… Но почему-то ноги сами ускоряют шаг. У следующего перекрестка я уже перехожу на бег. Бег со стремительно нарастающей амплитудой и скоростью. У поворота к станции грудь разрываетот боли. Только теперь понять природу ее происхождения – невозможно. Наверняка, всему виной физическая нагрузка...
