Et cetera

      Примерно в половине восьмого я подхожу к неприметной лестнице, ведущей в полуподвал одного из домов. Разноцветная подсветка множества рекламных вывесок и информационных табличек на соседних зданиях уже давно перестала привлекать мое внимание. Лишь на мгновение отрываю взгляд от носков собственных ботинок, чтобы убедиться – заметно потертый номерной знак с погнутым нижним краем по-прежнему болтается на тонкой цепи, небрежно обмотанной вокруг металлического ограждения. В верхней части голубым прописным шрифтом нанесено California, а в центре объемно выбито SWEETMINT.       В моей руке по инерции покачивается прозрачный пластиковый пакет с брикетом мятного мороженого, купленного в супермаркете возле станции.       Пальцы совсем замерзли.       Выдохнув невесомое облачко пара, решительно спускаюсь по узким ступеням. Их всего пять.       Когда открываю массивную металлическую дверь с болтающейся пластиковой табличкой OPEN, над головой приветственно тренькает воздушный колокольчик. Белоснежный дельфин изогнутой спиной бьется о керамические трубки разной длины, заставляя звучать «музыку ветра».       Я делаю шаг с выступа порога на деревянный пол, истертый сотнями ног. Справа – высокая узкая витрина с приглушенной подсветкой. За идеально чистым, почти прозрачным стеклом разложены на черных бархатных подложках разнообразные украшения. От тяжелых увесистых колец до шипованных кожаных напульсников и длинных цепей, толщиной в пару пальцев. Рядом, в вытянутой на половину комнаты витрине, одновременно служащей местом администратора – еще несколько подложек с пирсами, тоннелями всевозможных размеров и плагами под них. Толстые папки с эскизами и фотографиями уже набитых тату аккуратно убраны на полку. Сейчас в комнате нет другого освещения кроме подсветки витрин. Пока глаза привыкают к полумраку после уличного обилия огней, я оставляю мороженное на тумбе у двери и медленно снимаю снуд.       Ароматические палочки, воткнутые в специальную подставку, прогорели на разную длину. Одна до основания, еще две чуть больше, чем наполовину. Я не могу понять, что это за запах расплывается по комнате, но он кажется приятным и… теплым. Бросаю ненужный хомут на широкий низкий диван, стоящий у стены. На нем небрежно разложены небольшие подушки с цветастыми узорами. Одну такую поднимаю с пола.       Кроме входной металлической двери здесь есть еще две деревянные. Одна, за витриной, сейчас плотно закрыта. Другая – справа от дивана – приоткрыта. На ширину одного-двух пальцев, не больше. И оттуда отчетливо доносится монотонное жужжание и прерывистый стрекот. Так звучит индукционная машинка. Значит, Шиндо-сан занят работой.       Искреннее любопытство побороть всегда сложно.       Щель слишком мала и дает очень узкий обзор. Касаюсь пальцами дверной ручки, чтобы приоткрыть дверь чуть шире. Но останавливаюсь.       Сквозь стрекот работающей машинки до меня доносится отчетливый стон.       – Больно? – в низком голосе Шиндо-сана нет и тени сочувствия. – Потерпи. Скоро закончу.       Под руками, затянутыми в черные латексные перчатки, – напряженно застывшая женская спина. Смятая бумажная салфетка прижимается к месту, где секунду назад тонкая игла вбивала пигмент. Свет лампы, направленный из-за плеча, ярко освещает перенесенный с помощью кальки эскиз. И я прекрасно знаю каждую линию в этом рисунке…       – Извращенец.       От неожиданности вздрагиваю всем телом и, шарахнувшись в сторону, налетаю на стену.       – Вот дерьмо! – прижав ладонь к груди, хмурю брови. – Так и сдохнуть можно от разрыва сердца.       – Можно. Но не сегодня.       Пухлые губы, аккуратно накрашенные темно-бордовой помадой, растягиваются в мягкой улыбке. Тонкие пальцы крепко обхватывают металлическую ручку двери. Короткое движение – и звук индукционной машинки теперь едва различим.       – Ты же знаешь, Шиндо не любит, когда наблюдают за его работой.       – Знаю, – вздохнув, опускаюсь на подлокотник дивана. – На самом деле, я совсем не смотрел, что он делает.       – Точно?       – Да. На этой девчонке кружевные трусики. Узкая ладонь с серебряными колечками на разных фалангах пальцев мягко зарывается в волосы. Моя густая челка бесцеремонно сдвинута со лба.       – Привет, Кейджи.       Мэй внимательно смотрит мне в глаза. Сегодня она сама без контактных линз, неестественно увеличивающих зрачок или добавляющих рисунок на радужку.       Единственное, что подчеркивает взгляд – черная тушь, толстым слоем налипшая на короткие ресницы.       – Привет, Мэй, – с легкостью произношу ритуальную фразу.       С удовлетворенной ухмылкой она убирает руку с моей головы. Разумеется, не забыв перед этим потрепать по волосам. Словно я дворняжка, нуждающаяся в секундной ласке.       Каждый раз одно и то же.       – Замерз?       – Немного.       Бледно-голубая трикотажная кофта неопределенной конфигурации с огромным вырезом горловины сползает с худого плеча. На обнаженной коже под выступающей левой ключицей чернеет тонкий раздвоенный ласточкин хвост.       – А я уже два дня на улице не была…       Мэй бросает взгляд в проем окна. В стекле отражается красный отсвет рекламной вывески, висящей на противоположной стороне улицы. И видно лишь металлическое ограждение над краем бетонной стены, за которым то и дело мелькают ноги прохожих.       – Вчера во второй половине дня шел кратковременный снег, – голосом телевизионного диктора сообщаю последние новости внешнего мира. – Сегодня и завтра тоже прогнозируют незначительные осадки. И холодный порывистый ветер… В общем, ты особо ничего не потеряла.       Вздохнув, Мэй поворачивается спиной. Свободная кофта обнажает не только ласточкин хвост. Сзади у основания шеи на светлой коже есть еще одна татуировка размером с ладонь. Невольно бросаю взгляд на собственные пальцы. Однажды я едва смог побороть желание прикоснуться к аккуратному четкому рисунку. Тонкий узор паутины, заключенный в круг, несколько объемных бусин и перья,словно летящие при движении воздуха…       – О, ты принес мороженое?       Проскользнувшая в голосе радость вызывает движение губ. Я не улыбаюсь, но мне приятно. Мэй достает из шуршащего пакета пластиковый контейнер.       – Мятное! Обожаю тебя, Кейджи. Спасибо.       Со вздохом прячу руки в карманы куртки.       – Не за что. Но оно, наверное, немного подтаяло.       Тряхнув короткими, едва достающими до узкого подбородка, прямыми волосами цвета пепельной крошки, Мэй обходит витрину.       – Фигня, – открыв дверцу маленького холодильника, произносит куда-то между полок: – через десять минут будет как новенькое. Ты голодный?       – Нет. Недавно поел.       – Тогда… Пиво? ..       – Ага, давай.       – Держи.       Мэй вскидывает руку с зажатой жестяной банкой и широко замахивается. Через секунду, словно питчер, она уже делает уверенный бросок. Я едва успеваю вынуть руки из карманов, чтобы принять подачу. Asahi – объемом триста пятьдесят – больно ударяет по пальцам, чуть не выскользнув на пол.       – Черт! Мэй, лучше так не делай.       В ответ она лишь фыркает:       – Почему? Ты отлично справился. Но твое лицо… Столько напряжения давненько не видела.       – Представь, сколько напряжения было бы на наших лицах, если бы банка прилетела в витрину? Шиндо-сан…       – Не придавай этому такое большое значение. Шиндо бы ничего нам не сделал.       – Думаешь?       – Проверено. Я уже расколотила ему одну.       – И? ..       Мэй неопределенно пожимает плечами и открывает свою банку Asahi.       Я не знаю, в каких отношениях Шиндо-сан и Мэй. Мы никогда не говорили об этом. Просто не было повода или причин. Наблюдая со стороны, можно лишь сказать, что в равной степени они могут быть как любовниками, так и просто друзьями, творческими партнерами или даже родственниками.       Справа от меня на стене развешаны в беспорядке фотографии. Их так много, что они наползают друг на друга: одни крепятся деревянными маленькими прищепками поверх других. Где-то там, среди множества лиц, урбанистических и загородных пейзажей, мелких деталей и абстрактных образов, пойманных объективом случайно или выстроенных заранее, есть снимок… Застывшая полуобнаженная девушка, одной рукой удерживающая парня за шею. Их приоткрытые губы, почти коснувшиеся друг друга – верхняя граница снимка, скрывающая лица. И если бы не размытые расфокусировкой фотоаппарата ласточкин хвост под ключицей девушки и не скарабей на груди парня…       Холодное пиво легко проскальзывает в желудок. Прикрываю глаза и облизываю губы.       – Мэй?       – Что?       Снова подношу жестяную банку ко рту. Большой глоток, наполненный хмельной горечью. Ароматические палочки в подставке почти догорели.       – Шиндо-сан сказал, ты хотела меня увидеть?       В повисшей тишине я рассматриваю истертый пыльный пол под ногами. И прежде, чем Мэй находит ответ на вопрос, дверь справа распахивается. На пороге появляется Шиндо-сан в черной кофте с длинными рукавами, скрывающими татуированные предплечья. Он останавливается на мгновение. Темно-карие глаза, бегло скользнув по моему лицу, обращаются к Мэй.       – Уже закончили? – в ее голосе неожиданно чувствуется напряженный надлом. – Сегодня как-то быстро…       Выражение лица Шиндо-сана не меняется. Может быть, из-за почти полностью сбритых бровей над узкими, сильно вытянутыми к вискам глазами. Или просто потому что – как однажды с жаром прошептала мне на ухо Мэй – у мертвеца нет души.       – Я услышал вашу болтовню и подумал, могу пропустить что-то интересное…       – Нет, ты просто пожалел меня, Юкия.       Раздается мелодичный голос и на пороге появляется высокая стройная девушка в тонком шифоновом платье с короткими рукавами. Совсем не по сезону, хотя фасон и темно-бардовый цвет ей идут.       – Пожалел? – Мэй скептически выгибает левую, пробитую тонким пирсом бровь. – Это что-тоновенькое.       – В следующий раз, Мами, не надейся слинять раньше, чем мы добьем верхнюю часть.       Шиндо-сан заходит за витрину, заставляя Мэй прижаться бедрами к прозрачному стеклу. Я замечаю, как широкая ладонь мазком проходится по напряженной пояснице.       – Ладно-ладно. Но если честно, сегодня невыносимо болит…       – Тебе просто кажется. Все как обычно. Будет беспокоить пару дней. Но воздержись от алкоголя…       – Да знаю я. Наемся таблеток и буду отсыпаться.       Девушка, на спине которой теперь есть пара плывущих навстречу друг другу карпов и хризантемы, стягивает резинку с собранных на затылке крашеных волос. Тряхнув головой, она заставляет их рассыпаться по плечам светло-каштановой пышной волной.       Крупные треугольные серьги, заметно оттягивающие тонкие мочки, покачиваются в такт движениям.       – Эй, Мами, – неожиданно окликает Мэй, – кстати, этот парень нарисовал твой эскиз. Можешь поблагодарить.       – Вот как? – девушка лениво бросает взгляд через плечо. – Я думала, Юкия, ты сам работаешь над дизайнами…       – Обычно, да, – Шиндо-сан отработанным движением открывает банку пива, только что вынутую из холодильника. – Но оказалось, Кейджи тоже отлично с этим справляется.       – Ясно… Что ж, если Юкия одобряет, значит, у тебя действительно есть талант. Спасибо. Мне очень понравился рисунок.       На сомнительный комплимент отвечаю сдержанным кивком. Лицо Мэй ничего не выражает.       – Ладно, – Мами снимает с вешалки у входа короткую меховую куртку и набрасывает на узкие плечи, – я побежала. Позвони мне, Юкия. Пока.       Воздушный колокольчик мелодично брякает, хлопает входная дверь. Спустя десяток секунд звучит невозмутимый голос Мэй:       – Пока, Мами. Не сломай ноги по дороге.       Хмыкнув, отпиваю из банки, в которой пива осталось на пару тройку глотков.       В комнате повисает молчание. Каждый из нас троих на какое-то время погружается в собственные мысли. Не знаю, о чем думают Шиндо-сан и Мэй, стоящие рядом и почти касающиеся плечами друг друга. В моей же голове внезапно проскальзывает, что Мами совсем не подходят карпы и хризантемы… Этот рисунок лучше бы смотрелся на Коуте.       Допив пиво, я поднимаюсь, чтобы выбросить пустую жестянку. Шиндо-сан едва успевает прикурить сигарету, как Мэй ловко выхватывает ее из пальцев. Коротко затянувшись, резко выдыхает дым и возвращает обратно.       – Когда с ней закончишь?       Шиндо-сан задумчиво рассматривает фильтр с бордовым отпечатком губной помады. Острый конус-шип в его подбородке под нижней губой тускло блестит в подсветке витрины.       – Думаю, за пару сеансов управлюсь.       – Кейджи сказал, что у Мами кружевные трусики. Правда?       – Не знаю, как-то не обратил внимания, – Шиндо-сан переводит на меня взгляд: – Когда ты успел рассмотреть ее белье?       – Не то чтобы я рассматривал его, – отзываюсь неопределенно, – просто так получилось…       – Лжец, – кашляет в кулак Мэй.       Вздохнув, подхожу к стене. Фотографии… Десятки, сотни. В тусклом освещении они сливаются в одно большое хаотичное пятно. Все это снято на старый пленочный Nikomat. Останавливаю взгляд на длинных мужских пальцах и широкой ладони, лежащей на плоском, явно женском животе. Между указательным и большим пальцем – ложбинка пупка.       «Слишком просто и примитивно. Так подумает любой, кто не видит игры света и тени», – вот что говорила Мэй об этом снимке. Она, безусловно, права. Но я не вижу этой игры… Перед моими глазами всего лишь секунда из чьей-то личной жизни.       – Кейджи? – низкий голос Шиндо-сана заставляет отвести взгляд от фотографии. – Как ухо?       Невольно касаюсь кончиками пальцев серьги в левой мочке. Уже месяц прошел.       – Нормально. Теперь хочу хрящ проколоть, – подношу палец к верхнему внешнему краю уха, – здесь и здесь.       Мэй резко выпрямляется так, что короткая прямая челка разлетается в стороны. Белый бумажный пакет с серебристым логотипом популярного лейбла в ее руках опускается на стекло витрины.       Чернично-синий лак глянцево блестит на коротких ногтях.       – Дурак.       – Почему? Это ведь ты его втянула, – Шиндо-сан запускает пальцы в густые волосы, оставленные контрастной темно-фиолетовой полосой ото лба до затылка на фоне выбритых под ноль висков. – Если хочешь, пойдем. Проколю прямо сейчас.       – Хочу.       – Кейджи, – Мэй, обойдя Шиндо-сана, стремительно выходит из-за витрины и ловит мое запятье, – зачем? ..       Пожимаю плечами.       – Просто… Это помешает тебе снимать?       Прямой взгляд в глаза. Мэй медлит с ответом, но в итоге отрицательно качает головой:       – Нет, – и отпускает руку, оставив на коже отпечаток тепла. – Разумеется, нет.       Отступив на шаг, дотягивается до оставленного на витрине пакета.       – Держи.       Я неуверенно беру его в руки. Осторожно заглядываю внутрь. Там оказывается белый прямоугольный конверт и маленький бархатный мешочек серого цвета.       – Что это?       – В конверте – деньги. За прошлую съемку. Я удачно использовала твои фотографии и это оговоренный процент. Плюс за эскизы. На них нашлась еще парочка желающих помимо Мами.       Деньги – это отлично. Они совсем не лишние.       – Ясно. Спасибо.       – Не за что, – с мягкой улыбкой отзывается Мэй и кивает на бумажный пакет: – Там есть еще кое-что… С днем рождения, Кейджи.       Удивление, смятение, неловкость и что-то еще болезненно-колкое с силой ударяет в грудь. Так не бывает. Мы не родственники, не друзья детства и не школьные приятели. Нашему знакомству нети года. Но по какой-то причине Мэй знает то, о чем другие предпочли не вспоминать.       Опустив глаза, я с трудом роняю:       – Спасибо, но… Откуда? ..       – Ты сам сказал. Тогда в кафе.       Губы ломает кривая усмешка. Действительно. Мэй была всего лишь очередной среди многих, и кто бы мог подумать, что все так сложится?       – Не собираешься открывать? – спрашивает Шиндо-сан, облокотившись на витрину.       Вздохнув, вытряхиваю содержимое мешочка на ладонь. Через мгновение, слегка поблескивая в освещении витрины, на тонкой цепочке в моих пальцах покачивается корабельный штурвал. Резная подвеска из белого металла без камней и украшений. Но даже эта простота заставляет выдохнуть:       – Красиво…       – Охрененно красиво, – поправляет Мэй.       – Она полчаса проторчала в магазине, пока определилась, – Шиндо-сан подходит к подставке, чтобы поменять ароматические палочки. – Я предлагал подарить тебе Фукурокудзина.       – Нет. Эта подвеска… Для Кейджи она станет лучшим талисманом, чем любой из семи богов счастья.       Тонкие пальцы Мэй ловко справляются с маленькой застежкой. Невесомый штурвал размером чуть больше монеты в пятьсот йен оказывается под ямкой между ключицами.       В комнате звучит мелодия звонка. Это сотовый Шиндо-сана.       – Да. Привет… Сейчас? – он бросает взгляд на Мэй и зажимает ладонью динамик: – Кавамура. Зовет выпить с ними. Ты как?       – Пошли, – она пожимает плечами и оборачивается ко мне: – Хочешь с нами? Там неплохая компания будет.       – Нет, – отрицательно качаю головой. – Но… можно остаться здесь на ночь?       На лице Мэй мелькает выражение, которое я предпочел бы не заметить. Смутное чувство стыда, нахлынув болезненной волной, мгновенно смывает свежее ощущение радости от неожиданного подарка. Закусив губу, отвожу взгляд.       – Без проблем, – звучит через секунду, и Мэй, хлопнув меня ладонью по плечу, направляется к дивану. – Одеяло в коробе. Все, что найдешь в холодильнике, – твое. Ну, кроме мятного мороженого, разумеется. Мы вряд ли вернемся раньше завтрашнего полудня. В общем, все как всегда. Ты в курсе.       Шиндо-сан и Мэй уходят примерно через четверть часа. Едва за ними защелкивается замок на входной двери, я сбрасываю тяжелые ботинки и забираюсь под мягкое одеяло. На нем чувствуется оттиск духов Мэй. Но этот свежий аромат с морским оттенком быстро тонет в сладковатом запахе тлеющих ароматических палочек.       Нащупав корабельный штурвал, сжимаю его в ладони и закрываю глаза.