Just Give Me A Reason

Остывшие, утерявшие тепло любимого тела простыни кажутся ледяными. Холод их проникает под кожу, в самую душу, и весь уют, царивший в ней, ускользает. Мир начинает казаться серым, темным. Хмурь, воспользовавшись моментом, радостно топчет былое умиротворение. Кэролайн в очередной раз разочарованно вздыхает, обиженными глазами глядя на пустую, сиротливую часть кровати. Клаус ушел, и кажется ей, словно и она сама осиротела. Драматизированно, да, учитывая то, что он направился всего лишь на утреннюю пробежку. Но это чувство привыкания, чувство зависимости - оно сильнее здравой человеческой логики. Ожесточенная борьба всегда ведется между ними, но что такое рассудок против чистейшей любви? Форбс, ужаленная тоской одиночества, плавно потягивается в постели, распрамляя тонкие пальцы аккуратных рук, что лишь несколько часов назад касались рельефов в меру накаченного мужского торса. Улыбается печально, но быстро встает, желая разбавить странную грусть свою отвлекающими теплыми струями контрастного душа. Резко садится на кровати, отчего волнистые локоны игриво подскакивают, оседая на голые плечи. Хочется тепла. Да, чтобы получить его, достаточно достать теплые вещи. И нет, в такой вариации оно совсем не нужно. О другом тепле речь. О сердечном. О душевном. О тепле любви. Нет Клауса - и его нет. Совсем нет. Оно ушло. Убежало. Запряталось куда-то далеко, не желая быть найденным. Эдакое капризное чувство, затесавшееся глубоко внутри. Кэролайн застывает, погружаясь в бездну приятных покалываний, рождающихся от резких ударов каждой тонкой струи об гладкую кожу голого тела. Облизывает нижнюю губу, стирая с нее мелкую водную капель, и еле заметно морщится от их непривычно солоноватого вкуса. Чем-то схоже с хлоркой. Ранее это было не столь заметно. Не столь важно. Сейчас же хочется хвататься за каждую причину отвлечься. А что, если когда-нибудь Клауса не будет в ее жизни? Что, если он захочет уйти? Разлюбит, она ему надоест, бросит - много вариантов ужаса. Много путей и развилок достойны быть названными. Много. Всего много. Слишком. И она дает свободу действий одинокой скупой слезинке, что скатывается по щеке, в тот же миг смешиваясь со стремительной водой, господствующей в душевой кабине, и уплывая в ее водоворот, стекающий вдоль по стройным изгибам. Она не сразу замечает мужских ладоней на своей талии. Лишь тогда это происходит, когда и тело мужское голое прижимается к ней сзади, а горячие уста скользят вверх по плечам. Вздрагивает и улыбается. До этого поникшая в грусти, что исчезла прямо в этот момент, она закидывает правую руку назад, кладя ее на затылок любимого, поглаживая его успевшие намокнуть мягкие волосы. - Я скучала, - шепчет, блаженно прикрыв глаза. - Меня не было всего час, милая. - Он улыбается прямо ей в шею, и поток теплого воздуха, выдыхаемого им, оседает глубоко. Прямо под кожей, будоража душу. - Мне все равно, Клаус. Не оставляй меня. Никогда не оставляй, прошу. - Она оборачивается и молитвенно смотрит на него. Говорит глупости. Но такие милые его сердцу, что он не может сдержать умиления. Ведь он не сможет оставить ее. Даже если она будет умолять его уйти, собирается до последнего сопротивляться ее решению. - Помнишь, ты говорил, что я смотрю на тебя, как на маленького щенка? - Она цепким взглядом смотрит в его глаза и говорит так серьезно, словно сейчас она вовсе не топлесс. Словно вовсе не привлекает и не заманивает его каждым сантиметром шелковой молочной кожи. - Так вот сейчас ты точно так же глядишь на меня. - Думаю, мне, как и тебе до этого, стоит приводить доводы против, не так ли? - Он ухмыляется, одной рукой прижав ее к себе вплотную. - Что ж. Ты не можешь быть щенком, так как являешься кошкой. - Кошкой? - Да, именно. Такой грациозной, белой, пушистой, но бойкой и дерзкой. А еще царапающей мою спину по ночам в порыве страсти. - Как насчет повторить? - Ее ноготки неожиданно и резко продавливают кожу его спины на уровне лопаток, и она прикусывает уста, приобретая невинный вид ангела. Падшего. Погрязшего, как и все смертные, в людской лжи и похоти, но остающимся чистым и непорочным. Искренним. Он, в вечной манере, проходится языком по своей нижней губе, останавливая свой взгляд на ее. Правый уголок его губ осторожно приподнимается, словно с опаской, словно в ожидании феерии. И эта полуулыбка, столь хищная и опасная, вызывает дрожь и предвкушение. Предвкушение дикости, странного ощущения сафари, в котором он - изголодавшийся тигр, она же - жертва, трепещущая под натиском его нависших над ней острых когтей. Здравого рассудка будто и не существовало вовсе. Никогда до этого. Всё стремительно размывается на мелкие пиксели, лишь он представляет собой четкую картинку. Она сама выбрала этот путь - путь молниеносной потери контроля, и отдается добровольно прямо в лапы его опасного существа, припав к его губам, как к святому граалю, в поисках которого провела целую жизнь. Жадности его манипуляций нет предела, и они четко высказывают волю своего творителя. А воля его такова: Кэролайн принадлежит только ему. Попахивает собственничеством. Таким странно приятным, желанным. Он наслаждается вкусом ее поцелуя, превращаясь душою своей в губку, впитывающей каждое прикосновение и ощущение, потому что всё, что связано с ней, непередаваемо сильно хочется удержать. Просто он влюблен впервые и впервые познает страх потери дорогого человека. - Ну не в душевой кабинке же, Клаус. - Кэролайн смеется, параллельно громко вздыхая от его ласк. Прижатая его телом к запотевшему стеклу, понимает, что запросто может выпасть из зоны благоразумия, а это происходит каждый раз, когда он рядом. - А случай на столе тебя никак не смущал, значит? А на полу? - Он отсраняется, озаряя своей улыбкой ее существование, заражая своим приятным для слуха смехом. - Хотела ответить что-нибудь колкое, но вспомнила, что ты, по крайней мере, не напоминаешь мне о том случае с грозой. - Трусишка. Что бы ты делала без меня? - Вид его важный, наигранно гордый. - Что раньше, то и делала бы. Я бы спряталась под кровать. Вот только не надо снова смеяться. - Она легонько ударяет его в плечо, улыбаясь. Неожиданно Клаус замолкает, понуро опуская свою голову. Болезненно шипит, чем нагоняет на девушку страх. Страх за него. Он хватается за плечо, крепко сжимая губы. Ему, кажется, больно. - Боже, Клаус, что с тобой? Разве я сильно ударила? - Кэролайн взвизгивает, поглаживая его ушибленное место. - Целуй! Быстро! - Мужчина чуть ли не кричит, зажмуривая глаза от приступа. - Что целовать?! - Плечо! В панике Форбс не улавливает ниточку хитрости и начинает осыпать плечо любимого поцелуями. Яростно. Нежно. С чувством вины, переполнившим нутро от края до края безмерно большой и доброй души. Вплоть до самого того момента, пока душевая кабинка не начинает заполняться громким и снисходительным смехом. Ее глаза широко распахнуты, устремлены на объект ее любви, что отчаянно заливается хохотом. Вот досада. - Ты... Клаус, ты обманул меня? - Она запинается, потерянная в собственных эмоциях. Хочется посмеяться вместе с ним, разделить его победу. Но победа-то эта над ней. - Я же поверила, дурак! Я же испугалась! - Возглас обиды вырывается из груди, и она яростно бьет Майклсона. В этот раз по-настоящему. По крайней мере, она пытается. А он не замолкает. Ее попытки смешат его куда пуще, ведь они не причиняют боли. Щекочат, да и только. Маленькая, наивная, слабенькая. Его любимая. Веселое умиление прерывает назойливый звук звонка входной двери, и Клаус почему-то настораживается. Оно и понятно: до этого самого момента ни один звонок в дверь не приносил с собою ничего хорошего. - Я открою. - Смущенно улыбается Кэролайн и, открыв дверцу кабинки, быстро ретируется, обмотавшись одним лишь полотенцем. *** Она на носочках, что все еще блестят влажной водной пеленой, оставляя за собою на паркете мокрые следы, направляется ко входной двери. Глупая улыбка, совсем неприсущая ей, безбожно играет на ее устах, создавая такой несерьезный, но все же такой счастливый вид. За столь короткий промежуток времени она познала суть, другую, совершенно новую и неизведанную ею сторону жизни. Оказывается, чьи-то прикосновения могут возродить безмятежность. Оказывается, чьи-то поцелуи могут вызвать зависимость. Оказывается, чье-то присутствие может стать незаменимым. Найти то, чего так не хватало; найти ту самую половинку, недостающую часть собственного сердца - это тоже, как оказалось, реально. Вещи, представляющиеся нам в смысле гипотетическом, все же могут быть ценнее осязаемых. Осязать - не несет в себе смысл слова "чувствовать". Осязать - значит пренебрежительно коснуться, просто ощутить поверхностно. А чувствовать... тут не объяснить, это нужно испытать. Что за дурная привычка не смотреть в дверной глазок? Не будь ее, и не было бы последующего. Дверь открывается. Равнодушно так, без препятствий. А зря. Улыбка-то сползла. Сдуло ее шквалом гнева и презрения, незабытой обиды и неожиданности. - Привет, Кэр. - Тайлер?