Just Give Me A Reason

На какую же удивительную чуткость способна порою погода. Скачок, и солнце; скачок, и дождь. Дождь пронизывающий, до костей пробирающий, ведущий ожесточенную битву за место в сердце, что ржавеет под натиском его крупной капели. А ржавчина эта и едкой синей соде любимых глаз не поддается, ведь им это словно и не нужно. Словно плевать. И пока Кэролайн обливается горечью зардевшей до жара ревности, Клаус всё чаще и чаще пропадает, выбегая на улицу с прижатым к уху мобильным телефоном. Она не требует объяснений, он - не горит желанием их приводить. Обидно и грустно, но привычка отрицаний преобладает, как и привычка в тайне испускать слезы, которая на этот раз все-таки удосуживается оставаться незаметной, ибо Он и не пытается их узреть, понять и унять. Месяц, отмеренный судьбою, близится к своему полному иссяканию, и скоро, Кэролайн думает, Клаус уйдет. А он и уже будто ушел. Нервный, раздраженный и какой-то безразличный. К ней безразличный. Надолго же скребущие кошки в ее душе остаться решили. Ох, как надолго. - Ты спишь? - Очередная попытка не увенчивается успехом, когда Кэролайн, повернувшись в постели, не застает любимого рядом. Серый мрак, поглотивший город, превращает десять утра в поздний вечер, а надежду на разговор - в дымящийся пепел. Улыбка веселая, но не искренняя, стремительно убывает куда-то вдаль, за горизонт, коего и не видно за пеленой туч. А они всё пребывают и пребывают, будто их мало. Будто боли мало. Встреча с человеком из прошлого превратила любимого человека в обычного налогового агента. Столько официальности и серьезности в нем не было даже в первый день их знакомства. Сначала, конечно же, в свои честные руки всё взял самоанализ, да вот только сдался он в итоге, и осталась Кэролайн одна. В квартире - нет, но глубоко в душе - одна. Она все так же целует его в щеку перед завтраком, пытается при нем улыбаться, но в ответ не получает и сухой улыбки, и поцелуи ее сами в таковых превращаются. Их отношения наполнились пресной пустотой, и кажется, что еще чуть-чуть, и она сорвется, зарыдает. Есть много женщин, что, будучи в подобной ситуации, закатили бы скандал, но мудрость, привитая временем и острым умом, не позволяет допустить и мысли о подобном. А зря. Ведь именно скандал, взрыв эмоций может привести к открытию истины и сокрушению неправильных догадок. *** - Ты ведь понимаешь, что шантаж бесполезен, дорогуша? - Вглядываясь в небо и ладонью согревая прижатый к уху телефон, Клаус устало потирает переносицу. Хмурость небесная осточертела, как и женский голос на том конце провода. Как же она его достала. - А почему бы и нет, пупсик? С каких это пор тебе перестали нравиться мои проказы? Разве не за мою дерзость ты меня любил? - Женевьев самодовольна и уверена в своих словах. Для нее они неоспоримы, для нее они имеют бесценный вес, коего вовсе не имеют для Майклсона. - Прошу тебя отбросить свои глупости и внятно выслушать меня. Я тебя никогда не любил. Никогда, понимаешь? - Он намеренно выделенными слогами вспарывает ее душу, с неприсущей ему наивностью полагая, что тем самым выбьет из нее дурость несуществующих светлых чувств, но они, хоть и причиняя боль, куда пуще пробуждают в ней желание обратного. - Всё, чего мне от тебя хотелось, это секс... - Качественный секс, Клаус. - Она перебивает его, нахально улыбаясь и искренне жалея о том, что он ее улыбку видеть не может, ведь именно эта улыбка, коварная и хитрая, когда-то будила в нем страсть к ней. - И мы можем его повторить. - Тебе не надоело быть подстилкой? Его голос сквозит презрением, и предательская слеза стремительно скатывается по побледневшей женской щеке. Он прав: она подстилка. А еще ее тревожит мысль о том, что за это она себя вовсе не винит. Если раньше это было для нее лишь образом жизни, то сейчас же это и есть сама жизнь. Почему-то не стыдно. Совсем. - Это отказ. - Стерев слезу, она утвердительно заявляет. - Ладно. Тогда хотя бы не откажи мне в последнем. Через час жду тебя в нашем ресторане. Неожиданно оглушающие гудки, и Клаус облегченно выдыхает. Настойчивость иногда бывает полезной человеку, но все же не всегда, и Женевьев, скорее всего, стоит от этого качества избавиться. Сейчас он понял, что вся та вежливость, проявляемая им по отношению к ней все эти несколько дней, была излишней. Просто он уже не тот Клаус, что был прежде. Этот Клаус видел, как было больно его любимой от чьих-то незначительных слов, и, быть может, кто-то любит Женевьев. Он допускает подобную мысль, потому что и подумать не мог, что кто-то может полюбить его. И ему становится стыдно, ведь та, чье сердце трепещет его именем, оставалась без должного и такого нужного ей внимания. А Женевьев было жаль. Совсем немного, но жаль. Не нашедшая своего счастья в правильных вещах, она ищет его в одаривании мужчин своим телом, но не думает о том, что когда-нибудь и красоте ее тела настанет конец. Жизнь беспощадна, и пока сам не начнешь карабкаться вверх, так и будешь сидеть на дне с ничем. Тучи всё более сгущаются, не предвещая добра, служа предвестником противоположной ей стороны. Клаус застегивает пуговицу на своем черном пальто и, отчего-то оглянувшись назад, задумчиво прикрывает веки. Всего лишь на секунду, пока гром не разразил собою небо, а молния не заблестела синей искрой. Идти в назначенное место Майклсон не обязан, но черти из души не выветрились полностью, и хочется в последний раз презрительно взглянуть в зеленые глаза, чтобы дать понять: она ему не нужна, - ведь, да, не выветрились черти, а жалость вот смогла. *** Кэролайн тоже услышала раскат громыхающего природного явления, но не съежилась от страха, как много раз до этого. Та самая астропофобия, та самая боязнь грозы - ее словно и нет вовсе, словно сейчас она ничто. Просто самовнушение, глупость. Чепуха. Но был ли чепухой тот вечер, когда в сильных и надежных объятьях любимого мужчины она искала защиты от этого небесного ужаса? Неужели теплота его объятий и любви остыла? Неужели любви и не было вовсе? Кэролайн не глупа для скорополительных решений, но не услышь она случайно реплику из разговора Клауса... "Дорогуша, все те наши ночи - они были..." Услышать-то она услышала, да вот только не дослушала, болезненно прикусив губу и убежав в ванную. "...Они были пустой тратой времени, ничем для меня." Именно в тот момент всё и померкло, утеряло былой свет. А на замену свету пришла не тьма, а вакуум. Всепорабощающий, всепоглощающий. И поселился он прямо под ребрами - удобно: если хочет, сердце рвет; если нет - то душу. Звонок в дверь оглушает ее поникший мир, и она вскакивает с места, напрасно надеясь, что это Он. Потому что, кажется, она решилась с ним поговорить, ведь боль невыносима, а на ошибках учатся. Щелчок. Оказывается, при тусклом свете рыжая копна волос очень яро выделяется.