Vёjes

Отец никогда бы не позволил ей присутствовать при решении государственных вопросов, никогда не взял бы с собой в поездку по важным делам, но с мужем Серсея умудрилась договориться, и это не стоило особого труда. Возможно, то была попытка своеобразного искупления за столь длительное отсутствие, во что ей хотелось бы верить. Да, мысль, что Рейегар безумно сожалеет о своём неуместном отъезде, что не дождался её возвращения, что повёл себя недостойно любящему мужу, согревала душу. Но его красивое лицо оставалось непроницаемым, в фиалковых глазах отражалась тоска, а в словах лишь чуточку сквозила забота. Серсея по-прежнему ощущала, что он всё больше возводит между ними преграду, заступить за которую будет непросто. Верховный Септон стоял в личной келье для исповедей, как провинившийся мальчонка, а Серсея и Рейегар сидели на единственных стульях. Только два стула, никаких предметов мебели более, наверное, это должно символизировать серьёзность и доверие для жаждущих искупления. Ланнистер вновь вернулась взглядом к двери, которая вела неизвестно куда. Только ли беседы о грехах тут проходят, или же Его Святейшество сам не прочь с упоением предаться греху?.. Нужно будет узнать поподробнее. Немногим ранее они прошлись по септе Бейелора, поставили свечи Семерым, Серсея помолилась Матери, Рейегар Воину и Отцу. Немногочисленные прихожане в прохладное весеннее утро чуть ли не кидались в ноги королю и королеве, безупречным в своей гармонии. Это всегда раздражало, а особенно теперь, когда она знала, что эти же люди вовсе не благоволят решениям короля. Серсея поправила манжеты рукавов черно-красного платья, провела пальцем по вышивке из рубинов, образующих цветы. Скользнула взглядом по каменным стенам с чадящими факелами, гобеленам, изображавшим семиконечную звезду и религиозные сцены с Семерыми. Её внимание рассеивалось стремительно. Внимать жалобному хныканью верховного септона и изображать участие становилось всё тяжелее. – Ваша милость, но наши прихожане недовольны постройкой Красного Храма, – септон, самодовольный индюк в белых одеждах, в роскошной золотой тиаре на лысеющей голове и седой бородой на одутловатом лице, заискивающе смотрел на них с Рейегаром. Он был близок к обмороку, когда королевская чета нагрянула с визитом. – И это вы должны объяснить им, что красные жрецы не желают притеснять ничью веру, – ответил Рейегар ровным и холодным тоном. – Я не понимаю, мой король. Семиконечная Звезда учит нас истовой вере, уважению богов… – И что мы должны быть милосердны и терпеливы. – Рейегар сложил пальцы домиком. – Если кто-то забыл, может пролистать писание, оно есть в каждой септе. Септон сложил пухлые руки на животе, его губы сжались, словно он что-то жевал. Подумав, осторожно начал говорить, покосившись на Серсею, словно в надежде на поддержку: – Должно быть, для вас вера в Семерых совсем не то же самое что для нас, вестеросцев. За вас говорит кровь Древней Валирии, ваша милость. Лицо Рейегара оставалось всё так же непроницаемо. По мнению Ланнистер, напыщенного болвана следовало отправить в темницу ещё десяток слов назад, однако её муж оставался удивительно терпелив, воистину исполняя заветы семибожия. – Прихожане верят в то, во что верит их пастырь. – На мгновение Серсея увидела в обычно спокойном взгляде супруга то, что, должно быть, присуще всем Таргариенам – твёрдость, жестокость, не терпящую пререканий. «Пламя и кровь». Она неуютно поёжилась. – И люди следуют туда, куда велит пастырь. А раз верующие настолько открыто выражают недовольство, то, сдаётся мне, кто-то выше направляет их. – Он выдержал короткую паузу. – Вы же не думаете, что ваш пост – это вечная обязанность, милорд Верховный Септон? И что в вашем ордене не найдётся человека более… Широких взглядов? Мужчина, побледнев и опустив руки, переминался с ноги на ногу. – Скажи, любовь моя, сколько людей собралось перед строителями красного храма? – Он повернул голову к Серсее, сидевшей рядом на резном стуле с мягким сидением. – Больше двух сотен, мой король, – ответила она. Она помнила. Пусть ничто и не предвещало бунта, толпа оставалась относительно немногочисленной и спокойной, позволяя себе лишь возмущённое гудение. Но что-то подсказывало – любой выкрик мог послужить искрой, которая заведёт их на бесчинства, как пчелиный рой, а за ними потянутся и другие люди. Тайвин, разумеется, отреагировал мгновенно, отправив солдат разгонять сборище, и, насколько ей известно, никто больше не решится устроить нечто подобное. Надо было позвать бардов петь «Рейны из Кастамере» для сопровождения. Как будто все разом забыли, что десница в отличие от короля давно вернулся в город. – Обеспокоило ли это тебя? – Конечно. – «Но обеспокоило бы не так сильно, будь ты рядом». – Любого разумного жителя Королевской гавани бы обеспокоило. Все заинтересованы в мире, мой король. Или почти все. – Вот именно. Больше двух сотен. – Рейегар чуть подался вперёд. – Но это не так много, чтобы вы не смогли справиться самостоятельно. Моё решение остаётся неизменным. Вы можете хоть тысячу раз прозвать жителей Эссоса еретиками, а их богов ложными. Но до вашей паствы вы должны донести совершенно другие мысли. О милосердии, сострадании, терпимости и всему, чему учит Семиконечная Звезда. Септон раскланялся слишком рьяно, из-за чего пришлось придержать тиару. Рейегар поднялся со стула, подав руку жене. – Мы должны преодолеть предрассудки, – сказал ему Рейегар на прощание. – Наша страна должна. Я понимаю, как это трудно для вас и вашей веры. Но в будущем вам воздастся за ваше терпение, если таким языком вам будет понятнее. Септон закивал, словно заверяя, что он самый понятливый человек во всей стране. Было бы неразумно с его стороны поступать иначе: в следующий раз с ним захочет поговорить не только король, но и десница. Серсея едва сдержала улыбку, представив эту беседу. Они покинули септу Бейелора рука об руку под жадными или напротив боязливыми взглядами челяди. Оказавшись в паланкине, который с обеих сторон подхватили слуги, Серсея тяжко выдохнула. – Кажется, аудиенции начали утомлять тебя, моя королева? – Рейегар, сжав её ладонь, лукаво посмотрел ей в глаза. – Утомились только мои ноги. – И она даже почти не соврала, сидеть несколько часов кряду действительно было тяжело. – Если ты позволишь, дальше я оставлю тебя в одиночестве. Он кивнул. В полумраке, почти таинственном и интимном, она вновь видела своего спокойного и меланхоличного супруга, а не главу королевства. – Мне нужно отправиться в порт, посмотреть, как идут дела со строительством кораблей. "Если исчезнешь на более долгий срок, то дела скоро покатятся в Пекло к Неведомому, и даже мой отец тут не поможет ". – О, завтра ты тоже позволишь мне сопровождать тебя? – Серсея улыбнулась и игриво продолжила: – Только, может быть, выберем место повеселее? Как думаешь, нуждается ли бродячий театр в визите королевской четы? – Возможно, когда-нибудь, – он наклонился и поцеловал её в губы, но она не чувствовала былого пыла, её король был далеко, словно не до конца вернувшись назад. Но ей нужно было его участие, нужно было, чтобы он любил её. Они обменялись ещё несколькими почти ничего не значащими любезностями. Рейегар посетовал, что почти не видит дочку, Серсея заверила его, что той вовсе не скучно в его отсутствие, она рисует и даже надумала заняться пением. Лучше бы он так сокрушался, что почти не видится с женой! Через несколько поворотов улиц и подъёмов в гору, когда воздух показался ей нагретым до невозможности и спёртым как чёрное облако, пришлось приоткрыть окошко пошире. Серсею, наконец, начало укачивать, чего раньше не случалось. – Хочешь, чтобы я поднялся в замок вместе с тобой? – спросил Рейегар, впервые, кажется, заметив, как ей нехорошо. – Нет, любовь моя. Сир Эртур уж точно подхватит моё бездыханное тело, если я вдруг надумаю упасть без чувств. Таргариен посмотрел на неё с сомнением, но всё же не стал возражать. В Красном замке, она первым же делом отправилась в свою опочивальню. Навстречу ей попались слуги, она отдала указание служанке принести свежее бельё в комнату, дала задание фрейлине Делии раздобыть новые масла для волос. Та хихикнула, намекнув, что снова принесёт пачку писем лорда Тайвина. Но письма, когда-то захватившие её словно новая игра, занимали мысли Серсеи меньше всего. Она захлопнула за собой дверь и провернула ключ в замке. Не сказать, что она причисляла себя к набожным девушкам, и подобно Джейме, считала всё это ерундой для более скудных умом. Но в это утро, поставив свечу Матери, действительно надеялась на помощь свыше. Кружка с лунным чаем стояла на тумбочке в её уборной третий день. Серсея надеялась: вот-вот со дня на день выяснится, что напиток ей вовсе не нужен, что она зря беспокоится, а задержка вызвана длительными поездками, плохим питанием или сном, да кто его знает чем! Такое случалось, когда она была младше. Но впервые лунные крови запаздывали дважды. Серсея взяла кружку двумя руками, словно пытаясь согреться, и заходила из стороны в сторону, нарезая круги по комнате, по мягкому ворсу ковра, между шкафами и комодами, от огромной кровати до камина, от окна до стены. Она понесла дитя, не остаётся никаких сомнений, хоть и не осмеливалась идти к мейстеру для подтверждения. Мерзкому Пицелю с его маслянистыми глазками она ни за что себя не доверит. Так же она знала и другое: в её чреве не ребёнок Рейегара. Серсея замерла посреди комнаты. Нет, она хотела ребёнка от мужа, она так жаждала родить ему сереброволосых и зеленоглазых наследников! Она грезила этим, мальчик с золотыми волосами и девочка с серебряными даже являлись во снах. Почему всё в её жизни всегда идёт наперекосяк?! Она поднесла кружку к губам... И тут же опустила руку. Ей хотелось заплакать, но вместо этого Серсея начала смеяться. Хохот согнул её пополам, она еле доковыляла до кресла, подспудно боясь расплескать чай, но все ещё не в силах совладать с собой. Потом пришли слёзы, крупные, они скатывались по лицу и бухались в кружку тяжёлыми каплями, и она снова начала смеяться, представив, как своими же рыданиями наполняет сосуд до краёв. Что за дура, дочка Тайвина, золотая львица и королева, где вы, фрейлины, посмотрите на неё! И резко замолкла, как будто на неё опустилась вся мощь Закатного моря Кастерли Рок. Она не сможет это выпить. В ней частичка Джейме, которого она никогда не перестанет любить. И который никогда не перестанет любить её. Она просто не сможет убить его ребёнка. Её затрясло пуще прежнего. Серсея стремительно пронеслась к камину и выплеснула лунный чай, ещё тёплые после ночи угли затрещали, и от них взвился сизый дымок. Руки ослабли и кружка со стуком упала на пол. Она вытерла слёзы и, всё ещё вздрагивая и всхлипывая, поплелась к кровати, надеясь забыться во сне. Обхватила себя за плечи, закрыв глаза. Такие объятия – самые жалкие в мире, но большего она получить не сможет. Казалось, никогда в жизни больше не сможет.