Средиземские непотребства и безобразия

Давным-давно в далеком-далеком Средиземье, а точнее — в Лихолесье, жила-была эльфийка по имени Тауриэль. Происхождения она была неведомо какого, семьи своей не знала — еще младенчиком ее лесные стражи нашли, в плывущей корзинке из речки выловили. Вещей приметных при ней никаких не было, так что и дознаваться не стали, какого рода-племени, в семью приняли и вырастили как родную. Однако же была у нее одна черта необыкновенная и недобрая — рыжие волосы. Никогда лесные эльфы, хоть синдар, хоть авари, рыжеволосыми не были, да и другие племена, в общем, тоже. Лишь несколько эльфов с таким цветом волос было по летописям и легендам давних времен известно, и поминали их в лесном народе не иначе как трехэтажным матюком, да и то не к ночи, чтоб зло не приманить. Бывало, некоторые особо дурные так и саму Тауриэль костерить порывались, да только утухали сразу, ответные выражения услышав. С такой жизни научилась Тауриэль и отругиваться, хоть по-эльфийски, хоть по-людски, хоть даже по-орочьи, и драться не хуже любого мужчины, чтоб всякому обидчику при случае навалять, если уж матюки не действуют. С таким настроем, став постарше, подалась она пограничную стражу, где долгое время служила с честью и доблестью и большое уважение от сослуживцев получила. Работы у стражей всегда было много: и пауков гонять от своей территории, и орков, и людских разбойников, и мертвяков оживших, и вовсе уж непонятную нечисть, для которой эльфы ни понятия не имели, ни названия подходящего. Сколько было стычек и рейдов, сколько паучьих гнезд зачистили и шаек перерезали, Тауриэль уж не вспоминала, однако ж все это сумела пережить не плененной и не покалеченной. И за такую везучесть, а заодно за сообразительность и воинские умения, произвел король ее в командиры стражи, когда прежнему командиру на покой захотелось, на другую работу и от резни всяческой подальше. В таком новом качестве Тауриэль еще больше старалась врагов на подотчетную территорию не допускать. Так работой увлеклась, что поначалу не замечала, как принц Леголас на нее смотрит, как он под благовидным предлогом в рейды со стражами все чаще увязывается… Король Трандуил на привязанности сына тихо бесился, он уж давно его за одну хорошенькую знатную эльфиечку просватал, а тут, понимаете ли, вертится такая-сякая рыжая, кажется, вот-вот веселой травки употребит, предков вспомнит, клятву какую-нибудь безумную принесет и устроит всем нарезку и шашлык из лесной эльфятинки… Вот и усылал он Тауриэль все дальше, все больше пауков да нечисти гонять, и каждый раз надеялся, что не вернется она из очередного рейда. Однако ж возвращалась она каждый раз целая и невредимая, словно чары какие-то хранили ее, а на Леголаса внимания особенно и не обращала — ну, ходит, помогает, и хорошо, а чего еще ему надо — неведомо. Ни о каких клятвах и предках она и не помышляла, зато имела с юных лет другое пристрастие, не менее пагубное, да и вовсе уж человечье — в карты играть. Еще когда только-только лесные эльфы с людьми пересекаться стали, переняли пограничники простейшую игру в дурака, а карты уж сами мастерили из чего придется, некоторые умельцы такие картинки на них вырисовывали, которые и для совсем другой забавы годились. Тауриэль, однако, на красоту картинок особого внимания не обращала, зато научилась никогда не проигрывать — то ли жулила очень ловко, то ли те самые таинственные чары помогали. Пыталась она и Леголаса пару раз по-дружески на игру уломать, да только оказалось, что не умеет он и учиться не хочет, боится, что папа ругаться станет. Разочаровалась рыжая воительница и вовсе к принцу интерес потеряла. И долго бы еще оставалось ее сердце свободным, если б на очередном противопаучном рейде не подвернулась пограничникам целая банда гномов, числом более десятка. Гномов, понятно, скрутили, паукам на съедение не оставили, ибо разумные все ж существа, хоть и противные. Одного сама Тауриэль даже из паучьей пасти вытащила. И так бы она о нем и позабыла, если б не обнаружили у него при обыске в одном из карманов совершенно приличную карточную колоду. Карты, понятно, изымать не стали, потому как пленники живыми нужны были, а не от скуки повесившимися в камере. Тот самый гном всю дорогу до дворца на Тауриэль пялился, едва голову себе не отвертел, и никакие пинки его не вразумляли. А уж после запирания в камеру он так мило про «что-то ценное в штанах» пошутил… В штанах, в одном из карманов, у него та самая колода обреталась. И вот поздно ночью, когда гномы задремали, а стражники у себя в караулке вечеринку устроили, пришла Тауриэль к камерам и постучалась в одну из них, которую не так давно сама же и закрывала. Гномик при подробном рассмотрении даже симпатичным оказался, а еще мастак был заливать с приятным выражением про любую ерунду, какая только в голову вскочит: хоть про рунные камешки с гномьими матюками, хоть про огненную луну, хоть про луки и стрелы, хоть про то, на что можно в дурака сыграть. Когда попозже вечером пришел Леголас узнать, чего там его любимая делает, узрел он Тауриэль, сидящую перед решеткой, уже без мундира и сапог, только в штанах и нижней рубахе. А потом, самое страшное предположив, на содержимое камеры глянул. В штанах все же не только карты да карманы водились. *** О том, какие дальше были приключения у Тауриэль и ее гнома Кили, много историй рассказано. Например, про то, как она его от яда орочьей стрелы излечила при помощи волшебной травки-ацеласа и эльфийской народной магии. Однако же случилась при этом у нее небольшая промашка: не заметила рыжая дева, что в подушку, на которой ее милый Кили свою голову помещал, были зачем-то орехи засунуты. А орехи, как известно, самое лучшее лекарство для мозгов, даже и сами на мозги очень похожи. А тут и эльфийские чары на них подействовали… Вот и случилось так, что из гномьей головы в те орехи самая пагубная привычка ушла — страсть к картам. Но в ту тревожную минуту никто из них этого, конечно, не заметил. А потом случилось так, что Кили в Битве Пяти Воинств на орочью заточку напоролся — и так десять раз. Увидела Тауриэль такое безобразие — загрустила, тут же десяток орков на нарезку пустила, потом Леголасу наконец-то от ворот поворот дала и посоветовала подружку-гномеллу найти, а встретив короля Трандуила, обозвала его Бровеносцем-в-потемках и лидером эпохи застоя. А потом, усевшись у недвижного тела любимого, поклялась ужасной клятвой, и кроваво поблескивали ее рыжие волосы. Этой клятвы никто не может нарушить, и никто не должен произносить ее (но Тауриэль такими мелочами никогда не заморачивалась). Именем Илуватара клялась она, призывая на свою голову Извечный Мрак, если не сдержит обета; и Манвэ призвала в свидетели, и Варду, и Одинокую Гору, потому как про благую Таникветиль просто не подумала. Поклялась последовать за любимым на Тот Свет, как бы то место ни звалось — хоть Чертоги, хоть Ад, хоть Закат, хоть Лабиринт, и вызволить его оттуда, вернуть к жизни, которую он толком прожить не успел. Потом еще для пущей силы клятвы помянула и дракона подохшего, и травку-ацелас, и королевские брови, и гномскую шерсть, хотя это уж чтоб звучало покрасивее. Завершила обет ужасными словами, от которых последние недорезанные орки от культурного шока передохли. А после пошарила у помершего любимого по карманам, уцапала ту самую карточную колоду на память и затем об ближайшую каменюгу головой хорошенько треснулась, так что дух из ее тела вышибся. Осталось ее тело лежать на камнях, еще живое, но совсем бесчувственное, а дух тем временем прямиком на Тот Свет отправился, который эльфы привыкли Чертогами Мандоса называть. Предъявилась не через парадную проходную, как все нормальные покойники, а через неприметный черный ход, на котором как раз никакого вахтера не сидело. Просочилась по темным коридорам, плакатами заклеенным и полками с документами заставленным, пару раз от душ покойных эльфов поныкалась, но в конце концов таки дошла до очень занимательной двери. Ни единой таблички не висело на ней, однако подсказывала судьба храброй эльфийке, что туда, в эту самую дверь, и надо идти. Зашла Тауриэль, озираясь, глядит — кабинет просторный, вдоль стен шкафы с книгами и бумагами, посередке стол, зеленым сукном покрытый, на нем письменный набор на мраморной подставке красуется, лампа с зеленым стеклянным абажуром и еще какие-то штуковины непонятные и ужасного вида. А за столом сидит сам Намо Мандос, Повелитель Мертвых. Рожа бледная, глаза желтые и хитрющие, в ухе серьга в форме сердца на цепи, а за спиной крылья черные лохматые шевелятся. Сидит и яблоко грызет. Сгрыз вместе с серединкой, ухмыльнулся и спрашивает: — Ты чего это сюда явилась, если на тебя записи не было? Жила б себе еще… сколько тебе там? — выцепил из ящика стола небольшую черную книжицу, листать ее начал. — Звать как? Тауриэль представилась, хоть и не понимала, чего Повелитель Мертвых от нее хочет. Затем он место постоянного жительства спросил, дату рождения, которую она и не знала точно, затем профессию, имена родителей стал выпытывать, дату и место последнего пребывания в мире живых и прочие подробности. Ответы выслушивал внимательно, и все больше мрачнел, что-то по своей книжке проверяя. Допроверял и еще любопытнее на пришедшую уставился. — Ну и откуда ты тут мне такая нарисовалась? — Какая — такая? — не поняла Тауриэль. — Обычная я, как все эльфы. — Э, нет! — захихикал Намо. — Никаким образом не обычная. Вот тут у меня в тетрадке, — показал на свою книжицу, — на каждую душу запись есть: кто такой, как звать, где когда родился и живет и когда ему помереть судьба. Я почему тебя спрашивал обо всем — хотел найти, что тут про твою смерть написано. А тут — представь только — совсем про тебя ничего нет! — Это как так ничего? — удивилась Тауриэль. — Никакой смерти мне не записано? До самого конца мира, что ли, болтаться буду? — До конца или не до конца, это уж дело твое, — ответил Повелитель мертвых. — Ни смерти твоей тут не записано, ни рождения, ни жизни, ни даже имени. Совсем ничего, как будто и нет тебя. — Как это нет?! — возмутилась Тауриэль, хотела уж было за меч взяться да лишние перышки этой бумажной пташке побрить, да только сообразила, что не Намо тут виноват, а само мироздание, если обвинять кого-то нужно. — Вот она я, собственной персоной в наличии, а что уж там у тебя в записях потерялось, про то не знаю. — Да не кипи ты чайником, — успокоил ее Намо. — Это в Первую Эпоху было так, что без записи и существа не существует, а теперь просто все, как говорится, был бы эльф, а бумажку напишем. По факту наличия. И тут же, времени не теряя, эту самую запись на Тауриэль написал, только для смерти оставил пустое место, поскольку сам не имел права неслучившееся вписывать. — Смерть твою запишу, когда помрешь, — сказал. — Есть у меня тут такие, у которых судьба на этот счет ничего не говорит, так что все по закону. А теперь иди уже давай к своему телу, пока оно там живое валяется, и поживи еще лет так тысячу, а уж потом приходи. — Не уйду, — заупрямилась Тауриэль. — Я за любимым сюда пришла, ему тоже еще пожить нужно. — Слушай, а ты, может, с Лютиэн в родстве? — взъерошился Намо. — Только петь тут мне не надо, а то у меня на это после того случая аллергия. Кто там твой парень-то? Опять, небось, человек какой-нибудь? Что ж вас на них так тянет-то, сами себе печали подбавляете, как будто эльфов приличных нет, скоро вообще с гномами мутить начнете… — А чем гномы неприличнее эльфов? Вот мой Кили уж точно посимпатичнее того же Леголаса! И булками не объедается! Тут уж Намо на стуле не удержался, свалился, в крыльях запутавшись. *** Долго пришлось бедному Повелителю мертвых после сообщенного известия успокаиваться и яблоками отъедаться, однако ж все же уступил он, обещав для начала хоть разузнать, можно ли Кили с гномского Того Света отпустить. Потому как давным-давно, когда среди гномов первые покойники появились, организовал Ауле для своих детей отдельное место посмертного пребывания, чтоб после смерти их ни эльфы, ни еще какие существа не обижали и не притесняли по созданческим признакам. Ауле в то время дома не было, в мастерской занят был и велел не беспокоить, а потому за всем хозяйством Йаванна осталась присматривать. Подступился к ней сначала Намо, изложил вопрос, так что почтенная валиэ едва тоже с полом задом не встретилась, разве только зад пообъемистее был. Потом уж и Тауриэль подключилась, стала вспоминать, какой Кили милый был, как про луну да руны забавно болтал, да и молоденьким ведь помер, детками обзавестись не успел, род на нем прервался, мать одна на свете осталась… Пустили женщины слезу в четыре глаза — ошалевшего Намо едва не утопили, долго он потом крыльями помахивал и перышки просушивал. Сжалилась Йаванна над чужой бедой, хоть и не очень гномов уважала. Однако ж просто так умершего с Того Света отпускать не положено, кто б он ни был, и потому должна была Тауриэль цену заплатить. Самого неприличного, конечно, Намо с нее требовать не стал, так как по любви женат был. Лютиэн когда-то давно песенкой платила и завлекательным танцем, однако тогда разнарядка на выпуск от самого Манве поступила, так что пришлось исполнить, хоть плата Повелителю мертвых и не особенно понравилась. А теперь вот и разнарядки нет, и договориться можно, чтобы обоих все устраивало. Долго думал Намо, затылок чесал, перышки топорщил, яблок еще парочку сгрыз, но так ни до чего и не додумался — от долгого общения с покойниками у него воображение совсем не в нужную сторону работало. Йаванна, при всем этом присутствуя, с десяток вариантов предложила, однако одни самого Намо не устраивали, а другие Тауриэль не могла бы исполнить. Сама эльфийка в задумчивости в карманах шарилась, мимоходом вспомнила, как Кили ей про своего мохноногого товарища смешную историю рассказывал, про загадки и карманы… У Таурэль в карманах никаких странных штучек не оказалось, зато та самая карточная колода обреталась. — А давай в карты сыграем? *** Вот так, рассказывают, и был гномский принц Кили возвращен с Того Света, прямо как Берен когда-то, только без всяких там клятв и мерзких зачарованных камней. Был он, однако же, смертен, как и все гномы, так что дяде и брату обещал вернуться, а пока что был своей девушке в полное пользование предоставлен. И жили они долго и интересно, с тем только небольшим недостатком, что у Кили после ацэласного лечения вся тяга к картам из мозгов в орехи убежала, да так и не вернулась, так что пришлось ему другие развлечения себе искать. И было у них много детей, миленьких полукровочек с мохнатыми острыми ушками, и радовалась Йаванна, незримо за ними наблюдая, потому как всегда была новым видам и гибридам рада. А уж когда одна из дочек за хоббита замуж вышла… А в Чертогах у Намо тем временем одно эльфийское семейство, давно помершее, бурно выясняло, чья же Тауриэль все-таки дочка-внучка-потомка, раз такая рыжая и смелая. Всех своих допросили, потом к Намо с вопросами подступились, в итоге решили, что все-таки Макалауре постарался, который до сих пор жив и шатается неведомо где. А уж правда это или нет — про то достоверно никто еще не дознался.