Средиземские непотребства и безобразия

Сказывают, что давным-давно, когда Лихолесье еще обычным лесом было, а вовсе не лихим, обитало там среди прочих одно племя. Были это не эльфы, не люди, не пауки и даже не деревья, а олени прекрасные и быстроногие, с задранными хвостиками и ветвистыми рогами. Жили они и плодились долгое время, пока лес был безопасен, таились в необжитых чащах, а от охотников и хищников улепетывали быстрее ветра. Потому как были эти олени боязливее и осторожнее, чем даже зайцы, мыши и препелки, любого звука боялись, любого резкого шевеления, даже яркого цвета опасались. Однако же эта самая пугливость и помогала им в жестоком мире выживать. Однако же изменились времена, омрачился их родной лес, повадились в него и орки, и пауки огромные, и иная разная нечисть, с которой эльфы совладать толком не могли. И вся эта тварь не прочь была свеженьким оленем полакомиться. Да и эльфийские воины, уставая в частых боях, хорошо питаться должны были. Тяжкие времена настали для оленей, некуда уж было спрятаться в родном лесу, некуда бежать от врагов, повсюду они были, из-под каждого куста вылезали, в каждом овраге копошились. Все больше оленей уж просто от страха на месте умирало, какую-нибудь очередную неведомую страшилищу встретив. И вот этот темный час собрались уцелевшие в одном из самых сохранных тайных мест, до которого еще зло не добралось. Сошлись старейшины племени, пожилые опытные олени, всю свою жизнь от любой опасности удиравшие, и стали решать, что же делать, как народ от ужасной участи спасти, чтоб не умирали от страха взрослые и детеныши, не становились все поголовно пищей для хищников и охотников. И решили так: собраться всем, кто еще жив из оленьего народа, детей и стариков охранять и всем направиться к границе Леса, выйти на равнины, а там уж другой какой-нибудь лес поискать, чтоб там поселиться. Выслушал народ решение мудрых старейшин и принял его почти единогласно. Стали все к великому исходу готовиться, проверять, все ли собрались, не пропал ли кто, а если пропал, то потерялся или съеден уже? Кто постарше — старые безопасные времена вспоминали да с родными полянками прощались, кто помоложе — будущие странствия представляли да новый дом, каким он будет и какие соседи попадутся. И тут вышел на видное место один молодой олень, нравом необычайно безрассудный, да вдобавок шибко эльфами интересовавшийся. Вышел, рогами роскошными покачал и начал такую речь говорить: — Доколе нам, братья и сестры, от любого шороха и шевеления удирать придется? Доколе от страха ни радости не знать, ни покоя? Каждый из нас смолоду боится, бежит да прячется, не то что от хищника или охотника, а даже от самой паршивой лесной мыши! Тут уж не то что безопасности такой страх не дает, но и сам в опасность ввергает. Вспомните, олени, сколько из наших не съедено было, не от болезни, раны или старости померло, а просто от страха, от того, что сердце остановилось, не выдержав! Говорят нам почтенные старейшины, что слишком много в нашем лесу злобных тварей стало, что нужно бежать от них прочь — но куда бежать? На равнинах за пределами нашего леса не эльфы хозяева, не пауки и не волки, а самые страшные хищники, которых только мир видел — люди. Не знают они никакой меры в охоте, изобретают страшные ловушки, в которые если попадешь — долго будешь умирать в муках. Изобрели они оружие, что стреляет дальше и точнее лука, пробивает плоть раскаленным металлом, прошивает тело насквозь. Подумайте, как станете от такого врага спасаться. Подумайте, где скроетесь от всадников и свор охотничьих псов. Представьте, как расстреляют наших детенышей, как разорвут клыками тех, кто отстанет — а ведь собака бежит быстрее оленя… Ничего из упомянутого он, конечно, в жизни сам не видел, зато многое слышал из подслушанной эльфийской болтовни, а что не слышал, то сам сочинил. Услышало племя эту речь — забеспокоилось, забоялось уходить из привычных мест, последней уверенности лишилось. В замешательстве переглядывались старшие, а кто-то из подростков, еще зрелого ума не наживших, вякнул, что и там, и тут смерть со всех сторон подступает, так зачем отдалять неизбежную участь? Возмутились тут старейшины, быстро угомонили малодушных, а сами к речистому оленю подступили. — И что же, — стали спрашивать у него, — ты теперь предлагаешь? Тут погибель, там погибель, на каждом шагу новый лютый враг. Ты говоришь, что на равнинах охотники и ловушки — но и тут их теперь бесчисленное множество. И что же теперь, ложиться и безвольно погибать, даже не попытавшись спастись? — Не предложил бы я такого, — твердо ответил олень, покачав прекрасными рогами. — Не дослушали вы меня, прервали на полуслове, а между тем я верное средство собирался вам назвать. Средство, чтобы не бежать всю жизнь, а бой дать, чтоб охотника или хищника рогами пронзить и копытами растоптать, чтобы силы и смелости прибавилось и на всякое храброе дело хватило. — Уж не знаю, что ты предложить собирался, — заговорил самый мудрый из старейшин, — но только известно от века, каково наше племя и где в мире наше место, от сотворения нам назначенное. Не бывать такому, чтоб олень на хищника нападать стал, потому как сила наша в нюхе, слухе и быстрых ногах, а рога — для красоты и маскировки среди кустов. Невозможно зверю свою природу изменить, на это из всех только люди способны, и сам понимаешь, во что это их превратило. — Менять свою природу мы и вправду не в силах, — усмехнулся олень, — а человеку уподобляться я и сам не хочу. Однако известное мне средство не столь мощное и опасное, всего лишь в тренировке ума и характера заключается оно, ну и в небольшой помощи им. Посмеялись старейшины, робко похихикали прочие, однако же после обсуждения решили все же средство применить — если и пользы большой не принесет, то и не навредит. И стал речистый олень объяснять ход таинственного ритуала, который должен был хоть на краткое время всему племени придать храбрости и равнодушия к опасностям. Об одном только умолчал он — что подслушал когда-то об этом ритуале не откуда-нибудь, а из болтовни эльфийского принца с капитаншей пограничной стражи. *** И вот, дождавшись намеченного часа, когда в полночь с дубов-колдунов облетала листва, а у поганых болот чьи-то тени вставали, направились олени на особую полянку, где особая трава росла. Траву эту, сказывали, король Трандуил из Дориата притащил и посадил, еще когда был принцем, и потому с той поры звалась она Трын-трава. Только король ее употреблял так, как эльфам и людям привычно, а олени решили с ней обойтись по-оленьи, без всяких хитростей. Шли олени долго, темным и жутким путем, шарахаясь от теней и клоков бледного тумана. А чтоб от ночных шорохов вовсе концы не отдать, напевали они, по совету того самого речистого, особую заклинательную песню: «А нам все равно, а нам все равно…» И так заняты они были отпугиванием собственного страха, что не заметили, как за ними в потемках некто двуногий крадется, с мечом наперевес, пергидрольным блондом в ночи отсвечивая и бровями шевеля. И вот дошли они, предстала перед ними в просвете темной чащи полянка, освещенная луной и залитая полупрозрачным туманом, как разбавленным молоком. Со всех сторон ее дубы-колдуны обступали, шепча что-то на своем древесном языке, а на середине, на аккуратной грядке, та самая Трын-трава серебрилась, листиками робко пошевеливая. Тут уж не до пения оленям стало, взыграл в них зверский аппетит, и накинулись они, толкаясь и пихаясь, употреблять траву, которая им храбрости должна была придать. Речистый, как предложивший, первым необычную пищу попробовал, жив остался и всем объявил, что травка сочная и вкусная, так что даже если не храбрости от нее прибавится, то хоть сытости и удовольствия. И отошел, пропуская всех других, а сам на стреме встал. Только устроился поудобнее да задремал немного под галдеж сородичей, вдруг чувствует, что словно блошка или комар надоедливый его за шею кусает. Прислушался — не слыхать писка над ухом, хотя при таком шуме хоть трольские танцы прослушаешь. И только хотел было олень своих окликнуть, чтоб не шумели так, взблеснуло что-то перед его носом, а затем у самого глаза тонкое лезвие объявилось словно бы из ниоткуда. — Вякнешь — тыкну! — прошипели над ухом. Только и сообразил олень, что потихоньку согласно угукнуть, так как от травы ему все же храбрость прибавилась, а не самоубийственные порывы. — Теперь отвечай честно, — меж тем продолжал неведомый враг, — это ты этих ворюг на мою травку привел? Тут едва не заболел олень известной медвежьей болезнью, ибо понял он, что поймал его не кто иной, как сам король Трандуил, он же Трын, он же Бровеносец-в-потемках. А в следующий миг уж и собственной персоной проявился перед ним эльфийский правитель, мечом по-прежнему жертве в глаз нацелившись и негодующе бровями шевеля. А за ним, повинуясь незаметному знаку, уж воины остроухие высовывались, кто с мечом наизготовку, кто оленей из лука выцеливал, кто сеть готовил или метательный капкан… Наконец заметили олени опасность, подались назад, сгрудились на объеденной грядке, слабых защищая и готовясь врагов острыми рогами встретить. — Я их всех привел, — твердо ответил олень, уж не помышляя отпираться и сердитому эльфу прямо в глаза глядя. — Я один только виноват, с меня и спрашивай по всей строгости, увиливать и убегать не стану. Родичей моих только отпусти, а уж мне любое наказание назначай, какое выдумаешь. — Сказал так и сам себе поразился — никогда раньше не додумался б он до таких слов и дел, будто уж не он сам это творил, а новая храбрость, Трын-травой порожденная. — Ни капкана не убоюсь, ни червеедения заживо, ни сожжения — вот какую силу мне твоя трава дала. Удивились эльфийские воины, зашушукались меж собой, аж немного от преступников отвлеклись. Засмеялся король Трандуил, пошевеливая ушами, как довольный кот, и даже меч от оленьего глаза отодвинул подальше — не желал проткнуть ненароком. — Ты в своем уме, рогатый? — спросил, отсмеявшись. — Знаю я, для чего моя травка потребна, для этого ее и принес сюда еще семечками. Но зачем, скажи, оленям такая храбрость, если вся сила ваша — в осторожности и быстрых ногах? — Всего лишь для того, — заговорил олень, — чтоб из нашего родного леса решиться уйти, покинуть старый дом и искать новый неведомо где. Бессчетные годы жило здесь наше племя, от всех опасностей бегом успешно спасалось, однако сейчас здесь куда ни беги — наткнешься на какое-нибудь темное чудище. Негде уж стало прятаться и отдыхать, безопасных мест не осталось почти, из-под каждого угла враги лезут, да все больше такие, которых только увидишь — помрешь от страха, ни клыков, ни стрел не надо. Однако на неведомых землях за границами леса тоже опасностей хватает, вот и решили мы воспользоваться твоей чудесной травой, чтобы решимости себе прибавить и в путь пуститься с надеждой на спасение, а не с ожиданием гибели. Закивали остальные олени, загалдели, прося пощадить товарища, потому как предложил-то он, но ни силой, ни обманом никого из них не принуждал, сами пошли траву есть, так что если и наказывать, то всех и по справедливости, а не капканами и червями, потому как жизни разумного существа ни одна трава не стоит. Заговорила в них храбрость и решимость новообретенная. Призадумался тут король Трандуил, так что даже едва не принялся затылок почесывать, да вовремя вспомнил, что от этого прическа портится. С одной стороны, жалко ему было травку, которую он и сам частенько употреблял, хотя и собственной храбрости имел предостаточно. С другой — вроде бы и оленей он понимал, что не было у них никакого другого выхода. В конце концов, он и сам с сородичами когда-то примерно так из разоренного Дориата уходил. Поразмыслив еще немного для важности, тихо ругнулся он на забытом синдаро-аварском суржике, помянул жабу в сношении с соловьем, ушами основательно шевельнул, воинов отозвал и огласил всем собравшимся свое непререкаемое королевское решение. Объявил он, что прощает оленьему племени совершенное преступление и отпускает их с миром, желая удачи в поисках нового дома. Обрадовались олени, затолпились, запрыгали, окончательно опустошенную грядку вытаптывая. Захихикали эльфийские воины, уже оленей за врагов не считая, вынырнули откуда-то из сумрака принц и рыжая капитанша, притащили здоровенную паучью ногу, свежеотрезанную — похвастаться очередной победой. Вздохнул с облегчением речистый олень, все племя на травоедные дела сподвигший. Но тут объявил король единственное условие. — А вот ты, речистый, не пойдешь никуда, — говорит. — Сам недавно заливал, что готов один за всех наказание принять, ну так вот и примешь. Зеленой мутью тут заволокло все перед взором несчастного оленя, кожа стала как будто то жаром, то холодом охвачена, ослабели ноги, заколотилось дико сердце… — И какую же участь ты мне придумал? — спросил он, только из-за травной смелости еще в живых оставшись. Примолкли и олени, чью радость словно в грязь втоптали, и воины, за своим королем прежде таких подлянок не знавшие. Зашептались еще пуще дубы-колдуны, зашевелились тени, что от поганого болота приползли на шум, одинокий паучонок побежал к своим, докладывать о гибели товарища и о странных делах в лесу… — За твое деяние отплатишь ты мне пожизненной службой! — объявил король. — Будешь моим боевым и ездовым оленем, вместо коня. Я же, со своей стороны, и удобным жильем тебя обеспечу, и едой вволю, и этой самой травкой, если еще захочешь, мучить и притеснять не стану, если верным и полезным будешь. Таково мое условие: твоя служба — в оплату за свободу всех твоих родичей. Даже если б мог храбрый олень отказаться — теперь, с новой храбростью, не отступил бы. Да и Трын-трава ему понравилась. *** Ушло оленье племя из Лихолесья, а спустя недолгое время объявилось в Лориене, где и обитало даже когда эльфы оттуда ушли. А тот самый олень, что остальных повел храбрость обретать, много лет был у короля Трандуила ездовым и боевым, много храбрых дел совершил уже без всякой травы, пока не погиб геройской смертью в Битве Пяти Воинств. А Трын-трава на следующий же год после оленьего нашествия снова выросла, еще лучше: где самосейкой посеялась, где от неубиваемых корней отросла. Мир давно уж не тот, каким тогда был, даже очертания земель и морей изменились, но и поныне, говорят, растет эта трава там, где всегда росла, и о ее волшебных свойствах даже песню сложили.