Огни последних шапито

      На стене кабинета, смежного со спальней, в окружении высоких стеллажей и ярких афиш висит мишень для дротиков. Несмотря на яркие цвета, в сумраке она почти неразличима для глаз, однако при каждом броске кинжал снова и снова попадает в цель.       Керро ловко подбросил кинжал с серебряной рукоятью и снова одним коротким уверенным движением метнул его через всю комнату.       В яблочко.       Керро отправился через всю комнату за кинжалом, на ходу потягивая вино из зажатого в руке бокала. Вино — это поэзия в бутылке, - мелькнула в голове смутная мысль. Терпкая сладость осела на языке, хмель еле ощутимо защекотал нервы.       Он вырвал кинжал из пробковой мишени и сел на краешек стола, поддаваясь накатившим воспоминаниям.       Раньше все шло по накатанному пути: репетиции, выступления, перемещения цирка и другие повседневные мелочи и заботы. Вряд ли Керро был счастлив, но у него было любимое дело, которому он отдавал всего себя. Иногда он вспоминал слова учителя: "Но это невозможно: ты измучаешь себя!"       Тед считал невозможным жизнь "абсолютного" без чьей-нибудь поддержки, но Керро день за днем упрямо доказывал обратное. В его голове крепко сидели сказанные четырнадцать лет назад слова: "Я справлюсь сам. У меня никогда не будет того, что может причинить мне боль. "       А потом... потом появилась Джина и разрушила все: его душевное спокойствие, решительность, терпение.       Он прикрыл глаза и сразу же перед ним возник ее образ: литое гибкое тело, блестящие, с томной поволокой глаза, короткие, чуть вьющиеся иссиня-черные волосы, мечтательность вкупе с цинизмом.       Они невзлюбили друг друга с того самого дня, когда она решила присоединиться к его цирку три года назад. Он получил талантливого умелого артиста, а вместе с этим - вечную головную боль.       Джина... Необузданная, неприрученная, непредсказуемая.       Керро приводил в бешенство каждый ее взгляд, наполненный дерзкой презрительной насмешкой, словно она смеялась над всем миром. Она часто вносила раздор в их сплоченную команду, ее колкие, язвительные замечания не раз доводили цирковых до белого каления. На все попытки призвать ее к порядку она молчала и гордо вздергивала голову или отпускала одну из своих колкостей. В черных, кипящих смолой глазах сверкали заряды буйства и мятежа.       Так продолжалось довольно долго, пока цирк не совершил очередное перемещение. Они остановились вдали от городов, среди гор, надеясь хорошенько отдохнуть перед очередными гастролями. В тот день Керро бродил вокруг цирка, погруженный в свои мысли, как вдруг его словно кто-то толкнул. Он вздрогнул и распахнул глаза, даже боясь пошевелиться.       Джина стояла невдалеке, на самом краю крутого утеса, раскинув руки, как крылья, под бешеными порывами ветра. Под ее ногами разверзлась глубокая пропасть, на дне которой смутно белели клочья тумана. Она словно не замечала опасности, упиваясь раскинувшейся вокруг нее дикой красотой и свободой. Такой ее Керро запомнил навсегда: плечи расправлены, подбородок дерзко вскинут, в глазах беснуется ветер.

***

      С того дня что-то переменилось в самом Керро, что-то перевернулось внутри. Его душа треснула и раскололась до самого ядра.       Начался обратный отсчет, как перед взрывом. Три, два, один...       Керро следил за ней из темноты закулисья и на ярко освещенном манеже, за каждым гибким, по-кошачьи мягким движением, за каждым взглядом, словом и жестом.       Джина... Главная болевая точка. Они яростно любили друг друга и яростно мучили.       Теперь между ними началась новая игра. День за днем они демонстрировали друг другу хлесткое равнодушие, холодность и полное безразличие. Кто кого, кто первый не выдержит. Никто не хотел проиграть, каждый стремился одержать верх.       Керро не знал, о чем думала Джина, но для него это было настоящее мучение. Глубоко внутри поселилось страстное жадное желание обладать и принадлежать ей, но извечная гордость не позволяла поддаваться чувствам.       В одну из таких ночей он был особенно зол, ненависть внутри него клубилась как дым. Керро мерил широкими шагами свою комнату, из угла в угол, из конца в конец, в голове вертелась, затмевая все, одна мысль: "Да какого дьявола она со мной делает?!"       Чаша терпения была переполнена, злость переливалась через край. Он бросился к ней, желая навсегда покончить с этим, разрубить мертвый узел. Он несся по коридорам, не видя ничего перед собой и остановился только тогда, когда нос к носу столкнулся с кем-то.       Джина!       Девушка тяжело дышала, задыхаясь от быстрого бега. Наконец, она процедила:       - Наглый высокомерный ублюдок! Я...       - Холодная, бесчувственная стерва! - прорычал Керро. - Я...       - Ненавижу тебя! - хором выпалили они друг другу в лицо и замерли. Эхо их слов все еще витало вокруг них.       - Ах вот как... - Керро жестко усмехнулся - Это мы еще посмотрим...       Он яростно притянул к себе девушку и впился в ее губы жадным, изголодавшимся поцелуем, сдавил тонкую талию, словно вымещая на ней всю свою злость. Пальцы Джины вцепились ему в плечи, Керро издал тихий, удовлетворенный рык, когда почувствовал, что девушка отвечает ему. Страстно, требовательно, горячо...       Джина сжала в кулаке его волосы, вынуждая запрокинуть голову и прервать поцелуй. Она с трудом перевела дыхание и облизнуло припухшие губы, на которых играла озорная, дразнящая и нежная улыбка.       - Да, - она лукаво кивнула. - Я тоже очень сильно тебя ненавижу...       Но ее взгляд говорил об обратном.

***

      Это было самое лучшее время в жизни Керро. Расцвет цирка, череда ошеломительных успехов и Джина, его главное сокровище.       Он никогда не работал так, как в то время, и она была тому причиной. Они дополняли друг друга, и отчасти поэтому им все удавалось. Он сыпал головокружительными идеями, она возвращала его на землю. Он замечал детали, она видела картину в целом.       Влюбленные, одержимые цирком и друг другом они продолжали соперничать, стремились превзойти противника в мастерстве. Между ними кипела яркая страстная любовь-борьба.       В это же время обострилась вражда с "Лавиной" и Советником, выступать стало не безопасно, многие циркачи начали уходить. Каждый ушедший артист, болью отзывался в душе Керро, но Джина была рядом, и ее присутствие придавало ему сил.       Именно тогда он понял слова своего учителя: "Люди - это своеобразный якорь, который будет держать тебя и не даст сорваться в открытое море. Цирковая семья, верные друзья и, конечно, те, кого мы любим".

***

      Потом... потом Джина ушла. Сбежала ночью, как вор. На столе осталась смятая записка, на которой наспех нацарапаны всего два слова "Не ищи".       Он в недоумении перечитывал письмо, все еще не понимая, не желая признавать очевидного. Керро вспомнил, что накануне они говорили об ушедших циркачах. Разговор вышел короткий.       -Не уйдешь?       - Не уйду.       - Не предашь?       - Не предам.       Пустые слова, которые ничего не значили. После ее ухода что-то надломилось в его душе, какие-то чувства безвозвратно исчезли. В сердце поселились опустошенность и безразличие. Его мучило смешанное чувство ненависти, беспомощности и боли, он целыми днями бродил по цирку, пытаясь понять, почему она так поступила. В голову ничего не шло.       Ушла. И только сейчас он осознал, что это не страсть, а любовь. Страсть проходит. А любовь - нет.       Как только Керро понял это, стало еще тяжелее. Сложнее всего было пережить первые дни. Такая тоска скручивала, что пору было метаться по комнате, разбивая кулаки о стены и глухо и мучительно выть, выплескивая всю свою скорбь.       Вопреки ее последней просьбе он каждый раз, выходя в город, искал ее. Совершенно неосознанно, не понимая, что делает, просеивал толпу людей взглядом, дробил на отдельные лица, ловя малейшие отголоски знакомых черт. Иногда ему казалось, что среди серых безликих фигур промелькнуло ее лицо, и тогда в нем словно натягивалась тугая струна, звеня от напряжения. Но через пару мгновений наступало прозрение, он понимал, что это лишь плод его воображения. И струна внутри рвалась, лопалась с тихим звоном, до отчаянья, до боли в сердце.       До ужаса хотелось напиться, затопить разум алкоголем, как можно быстрее пережить очередной день. Ничего не видеть и не слышать.

***

      Керро с трудом заставил себя вынырнуть из глубокого омута воспоминаний. Сейчас бесполезно об этом думать, но жить дальше, как прежде, у него не получалось. Идет борьба, и нужно собрать все силы для противостояния, воздействовать на врагов через зрителей, создать нечто абсолютно новое, потрясающее воображение. Но после ее ухода у Керро словно кончилось все вдохновение, весь запал. Ни одной новой задумки, ни одного проекта. Привычный цикл возникновения идеи, ее воплощения и перехода к новому замыслу прервался, и его пугала мысль о том, что эта пустота внутри - навсегда.       Скрипнула дверь. Керро вздрогнул и машинально потянулся за кинжалом, но тут же убрал руку.       - Здравствуй, Масочник, - он отпил вина из бокала. - С чем пожаловал на этот раз?       Перед ним стояла высокая, тонкая фигура, с неестественно длинными конечностями, затянутая в серое цирковое трико и темный плащ. Вместо лица в полутьме кабинета смутно белела та самая маска, так напугавшая Леду. Ни чувств, ни эмоций, за черными прорезями глазниц - пустота.       Тонкая фигура молчала, словно собираясь с мыслями и Керро тускло усмехнулся. Масочник, странное создание, знакомое ему еще с детства - вот то немногое, что осталось ему на память о том цирке, где прошла большая часть его жизни.       Масочник качнулся вперед, словно собираясь сделать шаг навстречу Керро, но остался стоять на месте. Легкое движение руки и перед Керро из ниоткуда появился клочок бумаги, исписанный крупным, по-детски корявым почерком Масочника. "Ты боишься, что не сможешь жить с такой болью. Но с ней и не живут. С ней существуют. Мне очень жаль."       Керро дважды перечитал текст и поднял вопросительный взгляд на странное существо, стоящее перед ним.       - Что, неужели я так громко думаю? - в уголках его губ притаилась горькая, едва заметная усмешка.       Существо качнулось, будто кивнуло, и подошло поближе. Масочник протянул ему белую, как у манекена в витрине руку с неестественно длинными пальцами. Керро ответил на рукопожатие, чувствуя, что ладонь у Масочника твердая и холодная.       Тонкая фигура в сером снова качнулась и исчезла.