Привкус.

Блики света щекочут веки, и Юнги вынужден проснуться, зацепить взглядом покачивающиеся перышки ловца снов, плетеную плитку потолка. Скорее всего, день закатился за полдень, поскольку окно Хосока в спальне выходит на запад, а осеннее скупое солнце уже разливается по комнате сквозь дымку тонкого голубоватого тюля. Тело кажется облегченной версией какого-нибудь виртуального призрака. Юнги старается насладиться ощущениями больше, чем когда-либо. Хосок пригрелся сбоку, уложив руку на его живот, спросонок прижимается и не отпускает. Но Юнги и не спешит бросаться в бега. Знал, что это рано или поздно произойдет. Неслучайно именно здесь, именно в это время. Самое подходящее. Их с Хосоком взаимное притяжение обрело осязаемую форму. Они проснулись близкими друзьями. Новая бесценная константа, о ней можно было только мечтать. Нельзя сказать, почему Хосок смотрит с тихим вселенским обожанием, почему считает теперь, что Юнги представляет собой если не целый мир, то самую важную его часть. И губы его стали выглядеть иначе -ухоженные, без заметных ранок. Очевидно, вздох Хосока означает догадку: вот что помогало Юнги, далеко не бальзам. Внимание. Лениво потянувшись, Юнги садится и шаркает стопами по полу, а Хосок сонно моргает, глядя на разукрашенную красной сеткой белую спину. Извиняясь где-то в отсутствующих мыслях, он касается пальцем точки между лопаток и ведет вниз до поясницы. Юнги удовлетворенно улыбается и смотрит через плечо. — Извини, — вслух говорит Хосок. — Я переборщил. — Если ты переборщил, то я в первую очередь, — ухмыляется Юнги и печально поглядывает на часы. Эта штука все портит. — Надо собираться. У меня сегодня есть некоторые дела. — Несколько минут, ладно? — просит Хосок, усаживаясь позади и обнимая торопящегося занятого человека. Таких людей надо чаще обнимать, почему-то уверен Хосоки. Пока он сидит так, прижавшись щекой к шее Юнги и прикрыв веки, он может узнать простейшие вещи о глубине дыхания и запахе кожи, о том, как кто-то любит сутулиться. А еще способен почувствовать, как скованны и напряжены его плечи, точно стянутые стальным обручем. Хосок пытается размять их, снять усталость. Юнги ценит то, Хосок не стремится воспользоваться новым уровнем отношений в качестве аргумента: «Я хочу знать, что с тобой происходит». Не следует никаких расспросов, что действует утешительно. Сегодня все обыкновенно, как и всегда. Те же стены, краски, звуки. Для Юнги не переворачивается система, он не приходит в очередные сутки другим и хотя бы самую малость одухотворенным. Одна ночь не меняет жизнь, чудес не бывает, а сказки с принцами остаются сказками. И от того немного радостно, от победы собственной мысли над привычными понятиями. «Се ля ви». Вот Юнги смотрит на Хосока, мечтательно вздыхающего над чашкой чая, смакуя мысль, что не верит во влюбленность и иже с нею. Но он хочет, чтобы тот улыбался ему так же и спустя месяц, год. Юнги не свойственно нежничать, а Хосоки не настаивает, хотя и плохо скрывает, как ему хочется. То, что случилось, наложило свой отпечаток, но не превращается в новость на повестке дня. Который, к тому же, практически выгорел. — Сегодня я наконец-то выспался, — хвалится Юнги. — Сегодня я наконец-то от тебя это услышал, — всплеснул руками Хосоки. Он хотел добавить еще что-то, но Юнги позвонили, и он вышел в коридор. Потом вернулся рассерженный и нервный, одним махом допил кофе и сказал, что никак не может задержаться. — Береги себя, — Хосоки обнимает его на прощание, поправляет воротник куртки и хлопает по груди. — Позвони, как все наладится. — Хорошо. У Юнги хватает прав и смелости на то, чтобы притянуть Хосока и поцеловать. Снова покусанными губами.

***

Если она стоит, вжавшись в стену и закрывая лицо ладонями, значит отец снова устроил скандал. Необязательно с применением насилия. Но матери хочется сделать жалкий вид, задев Юнги за живое. Сквозь слезы она поглядывает на него и робко указывает в сторону комнаты. Внутри много стекла и осколков, потому что разбито зеркало и набор с пробирками, который просил купить Хосок в лабораторию. А отец, потушив сигарету о ноутбук, встречает сына с язвительной улыбкой. — Кто пожаловал! Блудный сын! Все по бабам ходишь, дорогу домой забыл? Юнги не отвечает, сжав кулаки. В нем все закипает и тут же стынет. — Что? Не собираешься отвечать? — Что тебе нужно? Он подходит ближе, и Юнги невольно кашляет от разящего перегара. Три дня он не ночевал дома, перебирался от знакомого к знакомому, но Хосока не беспокоил, чтобы не показаться зашибленным и потерянным. Одолевали разные соображения по поводу переезда. Они начинают материализоваться. — Как будто не знаешь, Юнги! Душу залечить. А не на что. Твоя дура-мать нормальную работу искать не хочет, — отвечает отец, кривляясь. — Что за копейки она волочет домой, подметая улицы? А меня, сынок, сократили позавчера. После десяти лет работы. Кто тут в доме второй мужик после меня? И где ты? Кому-то ноги раздвигаешь, развлекаешься, в пробирочки свои играешься, пока наше семейное судно идет ко дну! Его тон набирает обороты, вырывая наружу затаенную ненависть, обиду и губительный страх – страх перед неизвестностью. Потраченные ныне впустую годы на литейном заводе, жизнь рядом с нелюбимой женщиной. То был вынужденный брак из-за беременности, нападки родственников. Он никогда не думал, что попадется на такой крючок. А жену все устраивает, ей, честно говоря, не достает ума осознать, что происходящее – путь в никуда. Прямо здесь и сейчас перед глазами напуганный сын, уже успевший возмужать, стать шире в плечах, преобразиться до той утерянной красоты, которая имела место быть когда-то. Отцу вдруг жаль. В его глазах застывают слезы, он шмыгает носом совсем как Юнги, садится обратно на кровать и стирает след пепла с крышки ноутбука. — Ладно. Я найду работу, постараюсь. Это ничего, переживем. Бывает и хуже, правда? Юнги предполагал раньше, что его били только как тень прошлого. Опешив, что за словами все же не следует попыток ударить, он отвечает согласием: — Да. Бывает и хуже. Мать всхлипывает где-то в коридоре, а отец, закатив глаза, вздыхает: — Боже, как она меня достала! И терплю уже двадцать один год, с твоего появления на этот свет. Терплю эту немощность, образ великомученицы и шизофренический бред. Хотя, поначалу еще ничего, справлялся. А потом стоило мне пару раз выпить, как нацепила на меня ярлык конченого алкоголика. А я что? Я решил, что в чем-то из вредности надо соответствовать. — Почему… — Юнги облизнул соленые губы. Первый раз отец может его услышать, и хочется подобрать максимально уместный вопрос. — Я все не решался спросить, но почему вы не разведетесь? — А что с твоей мамой станет, не подумал? Свихнется окончательно. Нет, я не из-за благородства с ней. Из жалости. Можешь ненавидеть меня за это, у тебя есть право. Ненавидеть меня за мое пьянство и неуравновешенность, требования. Я тоже жалкий. — Он пробует закурить, но зажигалка не поддается и тогда Юнги помогает. — Спасибо. Все это не означает, что ты должен быть с нами, Юнги. Пока я в трезвом уме и почти ясной памяти, я бы даже дал тебе совет: бежать отсюда куда подальше. Никто никому ничего не должен. Обжегшись о слова, Юнги вздрогнул. Конечно, он держит себя сам. — С чего так внезапно тебя потянуло на разговор, а? — Да ни с чего, — выпустив дым, отвечает отец. — Само собой получилось. Подумал, будет совсем плохо, если по Земле будет ходить еще одна моя копия. — Копий не бывает, — возражает Юнги. — Может и так. Но отчего-то и я в твоем возрасте не знал, чего хотеть. — Еще пару минут они вдвоем наблюдают, как последние лучи солнца потухают на стеклышках. — Извини, что устроил погром тут. Надо было выпустить пар. Ты вовремя пришел, кстати. Мать вызвала? Думала, я потом ее бить буду, небось. А я бы не стал. Я ведь ни разу за все это время ее не ударил. Ни разу. — Я знаю, — кивает Юнги. — Только мне перепадало. — Вот поэтому тебе надо уходить, сын. Потому что будет перепадать и дальше. Я иногда не хочу этого делать, но делаю. Ты мне в каком-то роде ненавистен. Тебя хочется обвинить во всем, что со мной произошло. И пусть я понимаю, что так нельзя. Но оно сильнее меня - это чувство неполноценности. Прозвучало обреченно и совсем как в просвете разума в речи сумасшедшего. — А как же мама? — оторопело выдыхает Юнги. — Потерплю ее, сколько смогу. В общем, собирай давай вещи и уходи. Денег только оставь нам на первое время. Я ей скажу, что тебя отделал и выгнал, спорить не станет. По-другому никак, понимаешь? Иначе будут истерики, она тебя не отпустит, а я опять сорвусь. Делай, как говорю! — прикрикнул он. Ни во что не верилось до тех пор, пока отец специально не вдарил Юнги в челюсть, задев краешек изжеванного рта. Затем ему в лицо швыряли вещи, помогали запихивать в чемодан и зачем-то бросили в карман зажигалку. Вроде как на память. Юнги чувствует, что выбора не остается. — Иди! — отец толкнул его к порогу, пока мать заливалась слезами в соседней комнате. — Пошел вон отсюда, выродок! Чтоб ноги твоей здесь больше не было! — Пап, стой. Пап… Юнги упирается, затем разворачивается, заключает отца в объятия и на удивление не встречает сопротивления. Незначительные секунды. И последнее, что он видит в прояснившихся глазах отца – отчаянную благодарность.

***

Наверное, они поспешили. Хосок боится, что та ночь все испортила, он страшно тоскует по Юнги, но это никак не должно отражаться на работе. Точные расчеты, правильно подобранные вещества, заученные до автоматизма действия. А после опытов Хосок проверяет лабораторные работы и волей случая натыкается на тетрадь Юнги. Беглый тонкий почерк, неуловимый, парящий над строками. Так похожий на своего обладателя, не появляющегося на горизонте вторые сутки. Хотел бы Хосок не находить себе места, но он успел узнать Юнги. Тот умеет хорошо держаться на плаву даже в условиях катастрофического шторма. Что бы ни случилось, его остается только ждать. И поздно вечером встретить у квартиры, с трудом сохраняющего самообладание, сливающегося со стеной каменной кладки дома. Серое лицо, мрачное и скупое на эмоции. Хосок растерянно смотрит на него и облегченно вздыхает. Рад видеть Юнги в целости и сохранности, с новым пластырем, с севшим голосом и без надежды на прощение. Просто пришел, значит уже не зря. Не забыл, не вообразил лишнего. Раскаяние похоже на эти самые крепкие объятия, как будто Юнги с их последней недавней встречи вообще впервые видит человека. Ни о том, где он был или чем занимался, Хосок не спрашивает, и без намека на снедающее до того беспокойство, приглашает к себе. В гостиной выключен свет. Юнги сказал, что в темноте ему спокойнее и, приобняв Хосока, попросил посидеть так. Без слов, без мыслей и едва дыша. С того момента, как его выгнали, он раздумывает, где правда и кто прав. И не может прийти ни к какому выводу. Не справляется. Ему стыдно и кажется, что это маленький бессмысленный финал, в котором он единственный проигравший. Приход Юнги стал похож на предгрозовое облако, оно зависло над потолком, и Хосок почувствовал, что произошло нечто очень неприятное. Оно касалось семьи Юнги, вонзилось в него занозой. И потяни ее Хосок - останется надолго виноватым. — По-твоему, дети обязаны чем-то своим родителям? — закончив игру в молчанку, спрашивает Юнги. — Вообще-то все правила и обязанности кем-то придуманы. Скорее, это дело чести, твоих собственных взглядов и моральных принципов. Мои мне подсказывают, что я буду заботиться о родителях и помогать им. Ответ со стороны выглядит упрощенным, но вовсе не ответом. И Юнги не спеша начинает говорить издалека, тщательно выкорчевывая из памяти самые важные кадры. Хосок узнает о довольно обычном детстве, с играми на площадках и долгими часами без родителей в детском саду. И о школьных буднях, таких же ничем непримечательных, как у большинства. Но где-то здесь следует звуковая заплатка, которую Юнги отрывает со вздохом. В те годы, когда ему было за пятнадцать, с отцом случились разительные перемены. Он начал выходить из себя, выпивать и буянить. Сдало терпение. Мать же никогда не отличалась характером и всегда себя жалела, довольствуется положением несчастной жертвы и теперь. Потом и без того шокированного Хосока добивает иная весть. Юнги остался без дома: отец сменил код квартиры и замок, так что бесполезен и ключ. — Ничего не говори, — предупреждает Юнги. Хосоку определенно есть что ответить, но как назло он не в силах и языка повернуть. — Это мое личное дело. И рассказал я только потому, что тебе надо знать. Я часто пропадаю для других людей, потому что привык считать себя невзрачной формой существования. Ты первый, кто поставил этот принцип под сомнение. В каком-то роде я о тебе забочусь, Хосоки. Ты мне действительно дорог. Он поразительно забавно усмехнулся, с такой довольной интонацией, словно давно приготовил речь и мечтал высказаться подобным образом. Угнетает его не само положение, в котором он оказался, а тот минимальный процент надежности настоящего, какому нет доверия. Так себя ведут люди, заранее знающие, что дойдут до середины моста, а тот рухнет вниз, но полпути будут совершенно оправданы своей значимостью. И это напускное равнодушие напугало Хосока еще больше, чем потухший внезапно голос. Руки Юнги требуют его тела, они смиряют дрожь, коснувшись спины, умоляют Хосока быть еще ближе. Немыслимо, как неправильно – утешать, задевая губы, в тот момент, когда Юнги сам расходится на трещинки. Частота его дыхания вышивает на шее горячие следы, пальцы забираются под одежду, и Хосок откидывает назад голову, подстраиваясь под один им ведомый ритм. Наверное, Юнги еще не понял до конца, есть ли в нем что-нибудь, реагирующее на Хосока по иррациональным законам, как случается у других. Но Хосок определенно нужен ему, по-особенному необходим. Хосок полагал, что страстный порыв будет продолжен. Но тут Юнги останавливается и обнимает, замирая у груди. Становится ясно, что Хосок дороже поцелуев, вкусно пахнущих одеял и постижимой нирваны. — Я хочу остановить время, — шепчет Юнги. — Ты можешь, - убеждает Хосок, опуская ладонь на его грудь. — Где-то здесь. — У меня там ничего нет, — сдавленно выдыхает Юнги. Самое ужасное, что он в это верит.

***

Пробуждение подсказало, что Юнги уже нет рядом. Он ушел и даже не оставил записки, только примятую подушку. Хосок понимает, насколько ему тяжело. Мытарства могут растянуться на недели, а фокусы с исчезновением войти в норму. Юнги нужно оправиться самому, взять себя в руки. Еще вчера Хосоку хотелось рыдать в голос из-за сочувствия, но сегодня, по дороге в университет, он смог взглянуть на обстоятельства с другой стороны. И они не показались апокалиптическими. В конце концов, выход есть всегда. Сроки практики Хосока давно подошли к концу, и он остается в качестве помощника, как внештатный сотрудник, совмещает с собственной учебой. Ради Юнги. А тот не появляется на занятиях с неделю и убедительно просит по телефону не отвлекать его от репетиторства. Чему Хосоку приходится верить на слово. — А завтра появишься? Конференция, — напоминает он, устало падая на софу в лаборатории. — Да, конечно. — По тону – сплошной сарказм, — подмечает Хосок и смеется. — Если сможешь, приезжай сегодня ко мне. — Постараюсь. Хосок не против отношений на расстоянии, когда есть время соскучиться и не остается на то, чтобы надоесть друг другу. Почему-то он уверен в приезде Юнги и вечером готовит ужин на двоих. — Привет, — Юнги с улыбкой заступает за порог, целует Хосока в щеку и принюхивается. — Жареное мясо? — С овощами. — Пришло время мыть руки! — потерев ладони, весело сообщает Юнги, и из ванной доносится: — У тебя нет знакомых, которые бы мне справку по болезни выписать могли? А то староста за пропуски всю душу вытрясет. — Да, кажется есть, я посмотрю попозже… А Хосок не возвращается на кухню, потому что чувствует в воздухе странно объемную горьковатую примесь, точащую нос, и не поймет, откуда она исходит. Бросает взгляд на кожанку Юнги, вдыхает изнанку воротника. Обомлев, делает еще один вдох. Если это специфический парфюм, то в нотках проглядывает подобие лакрицы, что-то травяно-сырое, потом горячее. — Нравятся мои духи? — серьезно спрашивает Юнги, незаметно очутившийся позади, и Хосок вздрагивает, едва успев натянуть улыбку. — О, просто потрясающие, — соглашается он. — Что за бренд? Юнги уставился на него с явным непониманием, потом махнул рукой: — Не помню, я у друга одолжил. Помимо приподнятого настроения Хосока насторожили в Юнги и эта неуместная любовь ко всем прежним «знакомым» и подозрительная уклончивость от прямых разговоров. — И как живется там, у друга? — аккуратно подступается Хосок, наблюдая, с каким аппетитом Юнги уменьшает содержимое тарелок. — Нормально. У него девушка есть, — подчеркивает Юнги. — Красивая? — напрягается Хосок. — Я не разбираюсь, — пожимают плечами в ответ. — Но поводов для ревности у тебя нет, это точно. — Юнги… Тот перестает жевать, как будто чуть не подавился прошедшей неделей. — Что? — У тебя все в порядке? Он выдает себя, потому что прикусывает губу и нервно теребит пальцами салфетку. Ненавидит вопросы с жалостью напополам – хватило и отца. Который, как стало известно по последнему звонку матери, взялся за выпивку и требует прислать денег. Сделал из жены коммуникатор. Но и ей надо на что-то жить и что-то есть. А Юнги не располагает счетом в банке, ему пришлось принять экстренные меры. Перед Хосоком стыдно, перед собой еще больше. — Бывает и хуже. — Безразлично и холодно. Еще через несколько дней Хосок, задыхаясь под Юнги, непомерно требовательным и разгоряченным, неожиданно вспоминает сущность знаменательно-острого запаха, который его парень с недавних пор приносит с собой. Это опиум. Юнги нашел выход.