Привкус.

Хосок испачкал халат нечаянно пролитым чаем, старается замыть пятно и трет сильнее, пока несвязно с действиями не начинает расплываться в глазах. Просто рука дрогнула. Руки вообще начали часто подрагивать ни с того, ни с сего. Все изменилось, вывернувшись из красивой сказки на уродливую изнанку. Юнги упорно отрицает тот факт, что принимает наркотики, и Хосок склонен ему верить. Хотя бы потому, что больше не замечает за ним ничего похожего на «приподнятое настроение». Позже проясняется, что то место, откуда приходит Юнги – не цель, а средство. «Только варю, а сам не принимаю. Зато платят хорошо, лучше, чем ты можешь себе представить». На все уговоры о том, что это надо срочно прекратить и есть множество других способов заработать, Юнги отвечает резкостью, грубостью, он начинает бросаться тем, что у него не остается выбора. Его взгляд, прежде бывший душераздирающим криком – стал безмолвием. И Хосок не может там ничего прочесть, кроме бесконечного желания убежать и закрыться наглухо. Юнги бежит. Иногда медленнее, иногда быстрее. Но так ему становится в разы проще, открывается какая-то не виданная ранее суть. Еще вчера ненужная шестеренка, а сегодня – эпицентр стихии. Он не настолько сошел с ума, чтобы подсаживаться на дрянь, но он делает ее собственными руками, с умом, утонченно и пока без малейшего намека на угнетающую совесть. И только глядя на тоскующего Хосока Юнги чувствует себя неловко, отвратительным. — Хорошо, объясни мне, что было в тот раз? — допытывается Хосок дрогнувшим голосом. — Тот раз, когда ты приехал таким развеселым, помнишь? — Если так важно, я отвечу: травка. Всего лишь один несчастный косяк, Хосоки! — негодует Юнги. — И все. Я учусь на химика не затем, чтобы ставить на себе опыты. — Да, но ты ставишь их на других! — Хосок ударяет по стене ладонью, затем опускается на диван без сил, а Юнги обхватывает его за плечи и шепчет на ухо: — Я не хочу делать тебе больно, поверь. — Но ты делаешь, Юнги! Почему бы тебе не перестать? — Хосок старается успокоиться и не давить. — Давай обсудим, найдем решение. Ты втягиваешься не меньше, чем те же наркоманы. Все только кажется занятной авантюрой. Да, я боюсь, что ты рано или поздно попробуешь. — Нет уж, такого не будет, — уверенно говорит Юнги, отстраняясь и закидывая ногу на ногу. — Я видел, кто к нам приходит. И они отвращают. Не улавливаю в таком кайфе смысла. Единственное, что меня радует в этой работе – прибыль. После репетиторства - ощутимая разница. Он говорил, что ушел из штаба, но Хосок только сейчас осознал, что взаправду, тяжело вздохнул. — Даже если так, я не могу относиться к этому нормально, извини. И не называй подобную деятельность – работой. Ты часть того дерьмового мира, что разрушает последнее. — Но так это замкнутый круг. К нам приходят те, кто хотят быть разрушенными. Разве не удобно – когда слабые сами себя ликвидируют? Законы выживания никто не отменял. Хосок ошеломленно посмотрел на ухмылку Юнги. Удобно? Содействовать убийцам? Оправдывать метод отмывки денег животными законами? Может быть, мир и впрямь прогнил, но Хосок никогда бы не встал на сторону тех, кто так думает. И Юнги то ли всегда был таким, то ли обратился в новую веру, пойдя по чьим-то авторитетным стопам. — Как будто не твои слова, — роняет Хосоки растерянно. — Однако, я тот, кто говорит их, — разводит руками Юнги. — Расслабься. Все будет нормально. Заработаю хотя бы на оплату следующего года обучения и уйду оттуда. Так закрывается разговор, один за другим. На обрывочных обещаниях и иже с ними. Позже поведение Юнги чем-то напоминает вечно охотящегося хищника, на которого тоже открыта охота. Он подозрителен, осторожен и внимателен к мелочам и шорохам. Часто раздражается по пустякам, переключает новости и практически не говорит на обыденные темы. И сам выстраивает вокруг непролазную стену. Хосок явственно чувствует, что теряет Юнги, слышит, как между ними одна за другой лопаются перетянутые струны. О родителях принято не говорить вовсе – негласное табу, и Хосоку остается гадать, как они там. «Зато при деньгах. Что им еще надо?», - возмущается Юнги. Такое ощущение, что чем быстрее они подавятся этими бумажками, тем ему станет легче. В нем запустился прожорливый механизм бесчеловечности, проявляющийся в воспаленном цинизме и доли демонстративной мизантропии. Временами он проклинает мир, в котором живет, насмехается и танцует на костях, а временами смотрит в одну точку и подолгу ничего не говорит, о чем-то сожалея. …Пятно осталось, и Хосок решил забрать халат домой, кинуть в машинку. Было бы здорово поступить так же и с Юнги – отстирать его от въевшегося запаха, от которого уже подташнивает. Страшно, что когда он по-прежнему близко, Хосок не в силах оттолкнуть его или пожаловаться на что-либо. Не на что. Юнги замирает у груди и старается не нарушить молчания, он касается кожи сухими горячими губами, рисует пальцами по бедру и впитывает хранимое только для него чувство. Такого не «сваришь» и не повторишь. Потом его бархатное: «Хосоки»… И тот понимает, что предела его терпению попросту нет. Он отвечает на поцелуи, трепетно и ласково, прикасается к Юнги бережно и страстно, как тот только может мечтать. Чтобы не было влечения сильнее, чем есть между ними. Последний оплот из полотна кожи, спаянный заботливым шепотом из надежных слов. Сокращенные часы ночного сна. К тому же, Хосок часто просыпается, проверяя, рядом ли Юнги. Он не всегда ночует здесь, но каждый раз, когда остается, его присутствие тянет на мираж. Проснуться в мире и без намека на него - для Хосока адский кошмар. Кончилось время тупой привязанности под ореолом розовой влюбленности, и настала пора принятия, тяжелая, с отягчающими побочными действиями как от вероятной передозировки. Как бы то ни было, Хосок поддерживает иллюзию нормальных отношений, именно он вытаскивает Юнги из тревожного бездействия и водит в кинотеатры, на концерты с вип-билетами, чтобы не мозолила глаза толпа, в магазины, где меньше всего покупателей. Хосок умело подыгрывает, и Юнги расслабляется в его компании, забывая обо всем. Зародившееся доверие и позволяет Хосоку аккуратно выведать нужный адрес и, тысячу раз кляня себя, стянуть ключи.

***

В то время, как Юнги стопроцентно на парах в университете, Хосок сходит с последней ступеньки автобуса и озирается по сторонам в поисках указателя улицы. Он только посмотрит на те условия, в которых обитает Юнги. Одним глазком, быстро, и даже ничего не трогая. Попытается. Квартира на шестом этаже. С порога запах гари, мешающийся с кисло-вязким, наподобие уксуса. Хосок подтягивает шарф до переносицы и, перешагивая разбросанный по грязному линолеуму хлам, пробирается к комнате. Среди серых пустот квадратных метров вполне отчетливо угадывается место, принадлежащее Юнги, его матрас, сбитое в гору одеяло, примятая подушка и наполовину расстегнутый чемодан. Совсем незначительно для значимого человека. Так жалко смотреть, что Хосок отводит глаза. Так жалко, что ему совестно, что он вообще пришел сюда. Иногда лучше оставаться в неведении. Свет едва проступает сквозь темные занавески, обстановка кажется наклеенной и неестественной. Помутнение рассудка должно было заставить жить Юнги здесь, а не с Хосоком. Гордый, своенравный Юнги, сломавшийся под тяжестью обстоятельств, но проигравший тысячу раз, когда позволил той самой гордости одержать верх. Холодно и неуютно до такой степени, что приходится обнимать себя за плечи и лечить самовнушением. Выбраться отсюда как можно скорее и забыть, а вскоре вытащить Юнги. И все-таки Хосок дошел до кухни, чтобы пошатнуться еще в дверном проеме от вида раскинутых на столе предметов и густой настоявшейся вони, раздирающей глотку. Обожженные ложки, железные кружки и кастрюля с мутным медным осадком, лампа над доской с опустевшими стручками мака. Хосок и подумать не смел, что Юнги со своим соседом открыли наркопритон прямо в стенах дома. Безумие. Из нижнего ящика тумбы торчит пакет со шприцами, тонкие три миллилитра с закрытыми иглами. Хосок четко представляет, как они впиваются в вены Юнги, в мягкие бледные озера на сгибах локтей. Всего лишь вопрос времени, если не остановиться. От ужаса у Хосока бежит холодок по спине. В любую минуту каждого дня Юнги могут забрать под суд и отсечь от будущего. Полицейские переворошат дом кверху дном, заломят Юнги руки и защелкнут наручники. За то, что он боится себя и намеренно стремится ко дну, привязав к шее булыжник. Подавив рвотные позывы, Хосок стремглав помчался прочь, дрожащими руками запер чертов замок и побежал вниз по лестнице, не разбирая дороги. Ему не хватало воздуха.

***

Не застав Хосока в лаборатории, Юнги забрался на подоконник в коридоре, решил не идти на последнюю пару и дождаться его. Знает, что наворотил дел и причиняет Хосоку беспокойство, которого тот не заслуживает. Чего тогда заслуживает сам Юнги? Полтора месяца он мучает пальцы во имя мести устрашающему миру, отдельным его частям, приползающим за дозой на коленях. Быстрые деньги путем кропотливых трудов, стоящих таланта химика. Юнги не обманывает, соблюдает пропорции и правила, а вчера ему сказали, что надо добавлять больше воды и перестать быть таким щепетильным, «перестать косвенно красиво убивать». Из-за чего Юнги крепко задумался. Действительно ли он имеет отношение к медленной и неизбежной смерти тех неизвестных или же он здесь ни при чем. Он не привык жалеть себя открыто, но находит оправдание – деваться некуда. Как еще он мог загладить свою вину, как еще мог освободиться, если не сделать рывок поближе к пропасти? В конечном счете все, чего хотел отец – отмести Юнги куда подальше, чтобы предстать спасителем и легко выкачивать деньги. Ненависть здорово варится на медленном огне. Даже Хосоку Юнги не в силах рассказать, как его мучает не рассасывающийся вакуум внутри, как он, кусая губы, отсчитывает деньги для родителей и путается в цифрах. Отдает он их матери на улице, коротко спрашивает, как их дела, но об отце получает однотонное: «Как всегда». И у Юнги тоже «как всегда» отвратно – с одним только лучом солнца посреди вечной хмари. Он полагается на Хосока сильнее, чем хотелось бы. Он словно стоит по колени в зыбучих песках и держится за его руку, не прося ни о чем вслух. Отпустит, значит так тому и быть. Хосок угадывается по шагам, Юнги смотрит на его побледневшее лицо и не сразу находит, что сказать. Как будто его сомнения и беды стали одним целым с Хосоком. Они тонут оба, отчего делается на порядок страшнее. — Привет… — выдыхает Юнги. — Привет, — Хосок кивает в сторону лаборатории, и Юнги слезает с подоконника. — Давно ждешь? — Полчаса где-то, не считал. Прошло сорок пять минут. И еще полминуты, пока Хосоки расстегивает пальто и ослабляет шарф. На этот раз беседа без чая, без улыбок, бледно-желтая из-за зимнего солнца, сырая из-за приоткрытого окна. Юнги чувствует, как напряжение с поджатых губ Хосока перекидывается на его собственные, раздираемые зубами. — Что-то не так? Вообще-то Хосок зарекся не говорить на тему «работы» Юнги, чтобы не сделать из их отношений поле брани в ошметках взаимных обвинений, но он не может молчать, его и так трясло всю дорогу. — Разговор не для этих стен, конечно, — покачивает головой Хосоки и останавливает руку в кармане, ощупывает ключ. У него нет повода возвращать его бесшумно. — Разговор, который бы я не хотел и начинать. Но если я тебе не скажу, то никто больше не скажет. Тогда Хосок подходит к Юнги и вкладывает в его ладонь ключ, сжимает в кулак и обхватывает двумя руками, умоляюще глядя в глаза. — Я не буду за это извиняться, Юнги. Да, я взял без спроса и поехал туда, где ты живешь. И если ты не завяжешь с этим прямо сегодня, то мы оба сойдем с ума рано или поздно. Понадобилось время, чтобы не выплеснуть захлестнувшую злобу, подождать, пока она обратится в безобидное отчаяние. Юнги спрятал ключ и скрестил руки на груди. — Ты не должен был так поступать, Хосок. Но ладно. Что сделано, то сделано. Надеюсь, ты хотя бы ничего там не трогал. Вообще, я могу понять твои переживания. — Нет, не можешь! Если бы понимал, то не поступал бы так. — Хосок отошел к окну, чтобы успокоиться. — Ты хоть представляешь себе, в какой ты опасности, Юнги? Любой из соседей может подать на вас жалобу за странные запахи из квартиры – и все! Ну как ты можешь быть таким самонадеянным?! Ты не всемогущий, твоя удача не бесконечна, черт возьми! — Я в курсе. Юнги до противного спокоен, где-то выучился не срываться. Он не сердится на Хосока, он в замешательстве. Теперь его беспомощность подчеркнута ярко-красным. — Понятия не имею, как мне уйти. Хосок перестал отстукивать пальцами по раме окна и медленно обернулся. — То есть? — То есть, место моей работы не какой-нибудь детский клуб или кружок по интересам. Я не могу так запросто взять и исчезнуть. Я… — голос Юнги сорвался и затих. — Я вроде как слишком много знаю. И варим мы обычно не на нашей квартире, это в последний раз, пока «переезжали». Так что опасность минимальная. Он не слишком много знает, он хочет, чтобы так было – ловушка со всех сторон. Но нельзя отрицать и того, что покинуть вероятную «банду» без последствий невозможно. Поэтому Хосок ошарашен и напуган вдвойне. К жизни под прицелом он явно не готов. — Но… — Хосок закашлялся и заговорил после нескольких глотков воды, смахнул испарину со лба. — Должен же быть способ…? — Можно втереться в доверие к ним настолько, чтобы не вызывать подозрений, но это вряд ли. Пойми, каждый, кто в нашем кругу – потенциальный стукач. Не копам. Конкурентам. Не буду объяснять на пальцах, как это работает, но система схожа с колесом для хомячков. Важно только то, насколько ты быстр. Поэтому путь один – быть своим среди чужих. Продолжать терпеть, как и раньше, забыть про спокойный сон, прижиматься плотнее друг к другу как в последний раз. Юнги не ставит вопрос ребром, не делает так и Хосок. Юнги дошел до развилки без права выбора, и Хосок обязан в это поверить. Какие-то паршивые удушающие мысли, липкий мокрый снег за окном, сыплющийся из свинцовых грузных туч. И Хосок распахнул окно шире, вытянул руку, чтобы поймать колючий холод, который впитывается в горячее запястье. Было бы лучше пропустить лед глубже и вовсе разучиться чувствовать. Юнги приютился сзади, сложив руки под грудью Хосока, зажмурился. — Прости, что втянул тебя. Дальше он предпочитает вежливо промолчать и надышаться Хосоком вдоволь.

***

У них не было Рождественских праздников, как таковых. Хосок не поехал к родителям, чем их очень удивил. Все это время он оберегает Юнги, окружает его заботой и не отступается. Заставляет пользоваться бальзамом для губ, дарит теплые кроссовки и куртку, всегда целует при встрече и прощании, обнимает так, чтобы у Юнги не осталось сомнений: на эти объятия вечная гарантия и надежда. Быть долгожданным для Юнги – в новинку. Его не хотели собственные родители, ему не доставалось элементарной похвалы за старания и признания со стороны. Он привык быть посторонним и не вписывающимся в суточные пейзажи. Каждый новый день, который ему удается начать с прикосновения к Хосоку окрашен в бледно-голубое, под цвет тюля в спальне. Появляются оттенки для сравнения: холодные в подвале на работе и теплые дома. Само существование Хосока не дает сорваться или соблазниться иглой. Предать его – значит покончить с собой. Принцип, на котором Юнги ставит галочку. Однажды он не обижается на предложение, шутливо сорвавшееся с губ Хосоки: «Маленький хён, которого очень удобно обнимать» и понимает, что нечто подобное от Хосока он хочет слушать еще и еще. Ему неохота вылезать из-под одеяла, пахнущего Хосоком, неохота расстраивать его по пустякам, потом рассказывать о том, как он сыт по горло происходящим или как много у него долгов по учебе. Он считает, что всерьез обременяет Хосока и превращает его жизнь в реакцию постепенного распада. Если опустить запоминающиеся часы вместе, то на дистанции остается зона отчаяния. Юнги кажется, что Хосоки несчастен с ним, Юнги воображает, будто тот достоин лучшего. По весне, когда денег нет из-за того, что нужно было отсидеться тихо, он возвращается к Хосоку с четкими намерениями. Но застает его в белом халате на кухне, потому что тот не успел переодеться. Хосоки сидит за столом в прострации. Юнги сегодня забыл телефон, на дисплее которого мелкие прозрачные капельки. Юнги задерживает дыхание, смотрит в покрасневшие глаза Хосока и аккуратно спрашивает: — Что стряслось? А Хосок, всхлипнув, поднимается, чтобы переворошить ящик тумбочки в поисках чего-то там. Он абсолютно нем несколько минут, пока вертит в руках нужную априори пачку сигарет и сбивчиво рассказывает. Был звонок из полиции. Буквально десять минут назад. Сегодня утром в бывшем доме Юнги нашли два трупа. И Юнги слышит безрадостное: «отравление цианидом». Он вспоминает, что в его шкафу на всякий случай было и такое вещество, но никак не свяжет его с остальными фактами. Хосок пытается объяснить, легонько трясет его за плечи. — Твои родители скончались, Юнги. Слышишь? Словами его вспороло не хуже ножа. Стены кухни стиснулись, въехав в ребра. Но в глазах тотальное недоумение и мартовский дождь. — Что? Нет же… нет… Он три дня назад отдал матери деньги. Хосок несет какую-то несусветную чушь, он что-то напутал. Только руки дрожат, срочно тянутся за сигаретой и используют отцовскую зажигалку, ставшую талисманом, а в глотке застряла мерзкая горечь.