Привкус.

Под подошвами хрустит мусор, путь строго по прямой. Стены отчего-то металлические, наполовину сожранные ржавчиной. Света так мало, что его поперечные зримые полосы в узком коридоре слепят. И льется он ниоткуда, просто так. Запах прозрачный, а воздух как порошок, скребет горло. Юнги идет так долго, что устает. Отнимаются ноги, хочется остановиться и плакать. Но позади нагоняет непроглядная холодная мгла, она проглатывает полы и хлещет по пяткам. Оборачиваться опасно. Где-то за пределами стен, вне пространства, слышен непрекращающийся глухой крик, плач. И Юнги не знает, как выбраться. Зато узнает голоса, пугается еще сильнее. А впереди разворачиваются со скрежетом пласты железа и к нему, перешагнув острую каемку, движется… Юнги. Другому ему всего пять. Он помнит полосатый комбинезон и белую футболку, крохотные «найки», которыми он хвастался во дворе. Маленькое бледное личико со стеклянными глазами, припухлая линия замаранных кровью губ. Может быть, он умер давным-давно и забыл об этом. И на самом деле, ничего нет вне этого коридора, ни единой живой души. Самой души тоже нет. К чему бы ей существовать? Все пустое, все уже когда-то случалось и случится не раз. Сердце бьется громко, гонгом, и вибрациями колышет тело. Стены обрастают сосудами, голубовато-фиолетовой сеткой. Юнги хватается за горло, а его крохотная копия упрямо показывает пальцем перед собой. Тогда он, наконец, поворачивается. Все это время что-то преследовало его и не могло отпустить. Он ожидал увидеть родителей, а увидел зеркало. И закричал так, как никогда не умел. Беззвучно. Юнги комкает одеяло, кричит и просыпается окончательно, когда сосед по комнате дает ему оплеуху и обрызгивает водой. Холодная, она скатывается со лба по щекам и впитывается в и без того отсыревшую футболку. Юнги до синяков хватается за чужую руку и смотрит безумными глазами. — Чувак, ты в норме? Ему нужно несколько минут, чтобы осознать: это реальность. — Нет. — Юнги поднимается. — Вмажься, легче станет. — Да пошел ты! И несколько проснувшихся по периметру хохочут гиенами за спиной Юнги. Сегодня в их квартире какая-то тусовка, Юнги заснул еще до ее начала, пытался дописать с грехом пополам контрольные и начать курсовую. Он действительно старается делать вид, что бывает и хуже. Спустя две недели после смерти родителей Юнги потихоньку теряет самообладание, которого хватило на принятие факта, на подписи в многочисленных бумажках и на то, чтобы не слететь с катушек. Он пока не решился продавать квартиру и уж тем более возвращаться туда. В место, где отец убил мать, подсыпав на ужин цианид. Так сказал следователь. Юнги не смог переспросить для уточнения, он простоял столбом на похоронах и помнит только серую плитку под ногами. Воспоминания в мареве, Юнги предпочитает их не трогать вовсе. Еще он знает, что в шкафчике ванной лежит секрет его спокойствия. Принесенный знакомым клиентом-психиатром «оксазепам». Две таблетки два раза в сутки. Иначе бы Юнги всерьез свихнулся. Конечно, он предполагал, что рано или поздно останется один, что родители не вечны. Но чтобы один убивал другого – о таком и помыслить было нельзя. Его здорово соблазняет варево и героин, нос точит запахами, взгляд цепляется за тех, кто в ауте и больше не беспокоится о насущном. А Юнги должен. Прежде всего, ради Хосока, который несмотря ни на что на расстоянии вытянутой руки. Юнги так и не смог сказать ему в тот день, что им лучше бы расстаться. Теперь, когда Юнги во всех смыслах один – Хосок попросту все, что у него есть. Вообще все. Болезненно белая кожа, синяки под глазами. Он вроде бы не наркоман, но мало чем от них внешне отличается. Впали щеки, потускнели глаза за тоскливой дымкой. Выразительные линии челюсти обрисовались четче, губы сухие, кожица на них шершавая, ее охота сжевать. Но вместо этого Юнги принимает таблетки и залезает в ванную, не снимая одежды. Вода набирается прохладная, от нее сплошные мурашки. За дверью кому-то плохо, его тошнит, он скулит и зовет на помощь, глухо стучится. А Юнги прикрывает глаза и опускается под воду с головой, оглушая себя, отрезая от остального мира. Возможно, он утонет и больше не вздохнет. Даже если у него появились связи, даже если есть деньги – бессмысленно. Он не раз зависал, ссыпая кокс в пакетики, и подумывал откинуть в карман, чтобы хоть разок распрощаться с ощущением бесполезности. Затеянный грех – все равно грех. Но Юнги не делит мир на черное и белое. А белого в его личной лаборатории много. …Жжет глотку от нехватки кислорода, организм панически пытается спасти своего хозяина, тот упрямится, сжимая кулаки. Критический момент, рефлекторный вздох, когда бы воде стоило стать воздухом… Хосоки. Нет, не здесь. Но в то же время ощутимо близко, с трогательной легкой улыбкой. «Эй, маленький хён…». Он не имел права появляться. Если бы не он, то колебаний бы не стало. Мокрые шлепки по эмали ванной, резкий всплеск воды и отчаянный вздох, сотрясший легкие. Юнги вынырнул, застучав зубами, потянулся к крану. Слишком холодно, чтобы умирать. Или слишком рано. И ни в коем случае не страшно, нет. Пятиминутная прострация, отбойные удары напуганного сердца в висках и вынужденная тяга отдышаться, задышать так, чтобы разорвало грудную клетку. Кто-то действительно отключился от передозировки, скрючился у порога, до него никому нет дела. Юнги тоже. Он перешагнул через неизвестного и поплелся к чемодану за сухой одеждой, переоделся прямо на глазах у прибалдевшей, выпавшей в личное никуда толпы. Им не до него, ему – не до них. Давно известный принцип жизни. И вот Юнги курит на балконе, разглядывая темную ленту тротуара внизу, поразительно неестественную, и высотки кругом, ленты освещенных полупустых дорог, дворики. Дыхание через раз, как будто еще осталась вода. Никотин чересчур мягкий и безвкусный. Складывается странное ощущение, когда не получается самоуничтожиться. Что-то выходит из-под контроля в самый последний момент, срывается так некстати, что потом начинаешь чувствовать ту самую тонкую грань. Она забивается под диафрагму, и собственный пульс становится роднее и ближе. Но к смерти вдруг безразличное отношение, как и к жизни. Что она есть, что ее нет. Юнги бы вмазался, но тогда он лишится самого святого, доставшегося даром. Так подло он поступить не то чтобы не в состоянии, так его отравляет совесть. И от нее, суки, он до сих пор не может избавиться. Пепел слетел с обожженной огранки сигареты. Юнги, сжав зубы, потушил ее о собственное запястье, оставив клеймо на память. К себе надо быть строже.

***

Если Хосок слышит его шаги в коридоре, сразу становится легче. И пусть он не уверен в том, каким застанет Юнги на этот раз – главное, что тот вообще пришел, бросил свою кожанку на спинку дивана и обнял. Дал знать, что живой и дышит. Иногда Хосок бывает не уверен, что Юнги все еще умеет – правильно и ровно. Когда Юнги не раздражен, то опечален и обессилен, когда готов поговорить, то Хосока режут его слова заживо. Они угловатые и напрочь лишенные чувств, отключенные и обесточенные, какими не должны быть после самой большой потери. — Я думал, что если займусь чем-нибудь подобным, в угоду самолюбию, смогу чуть отрезветь и забыться. Скажет одну фразу и замолкает, чтобы Хосок успел продумать ответ или вовсе остаться при своем мнении. Его волнует настроенная на безысходность программа, нечастые звонки и редкие встречи. Он стал тем, кому пришлось плакать за Юнги на похоронах, кому пришлось обнимать его долго после и поддерживать потухающую искру. Поддержка Юнги становится для Хосока приоритетом номер один. В какой-то момент он перестал зацикливаться на обстоятельствах и причинах, выпив настоящее залпом, приняв как есть. Не уставать надеяться сложно, и Хосок старается, из кожи вон лезет, чтобы не рассыпалось в руках то, что уже и не выглядит целым. Один он понимает, что Юнги не зачерствевший гордец, а запуганный оскалившийся щенок. Который даже попытался себя утопить. И пришел в четыре утра, чтобы рассказать об этом и заставить Хосока, забывшего от испуга надеть футболку, продрогнуть до самых костей. — Что ты пытался сделать? — повторил он, побледнев. Не просто повторил, а представил до мелочей, как Юнги барахтается в грязной ванной и издевается над собой. Теперь Юнги не просто стыдно, он чувствует, каким ничтожеством стал. И рассказывает затем, чтобы услышать из чужих уст подтверждение – да, он осмелился. И да, у него не вышло. Хосок запрокинул голову, посмотрел в потолок и посчитал до десяти. Ему захотелось придушить Юнги собственными руками, а потом самому выпрыгнуть из окна. От страха. Такое значение имело затишье перед бурей. И поэтому сегодня решительно не спалось. — Ты идиот, Юнги, — и Хосок кидается к нему с объятиями, хлопает по спине и еле сдерживается, чтобы ударить сильнее. Выбить дурь, может быть. — Не смей так поступать с собой. И со мной тоже. А Юнги, сжавшись, слушает его и робко кивает. Не говорит о таблетках и прочем, потому что благодаря им сейчас все еще воспринимается так легко. — Я покончу с этим, обещаю, — выдыхает Юнги. — Забудь. Не надо обещать, если это далеко не так, — Хосоки на минуту поднял взволнованный взгляд. — Мне все равно, чем ты занимаешься. Главное, чтобы с тобой все было в порядке. Есть сила, притягивающая раненые губы Юнги к губам Хосока. Так чувствуется долгожданное успокоение, и некогда утерянное «Я» возвращается на место. По-прежнему непонятно, что это – любовь или наивная привязанность: Юнги не с чем сравнивать. Бестолково пытаться объяснять необъяснимое. Но если ты приходишь к человеку в любое время и можешь по дрожащим ресницами угадать, как сильно он переживает, значит ничего не зря. Чем ласковее Хосок, тем сильнее хочется идти ему наперекор. Нужно, чтобы ему стало безразлично. Их не случившееся расставание тянется так долго, что Юнги начинает привыкать не высказываться начистоту. Под утро на бессонной кухне ни света, ни шума. Приоткрыто окно, занят диван. Юнги тошно, он молчит, уронив голову на колени Хосока, а тот осторожно разбирает на полосы его челку и ждет, пока впитается бальзам в замершие губы. Потом появляется сигарета, от нетерпения опалены пальцы. Хосок перехватывает на половине и делает затяжку так неожиданно, что Юнги едва успевает распахнуть глаза. — Ты же не….? — Я – да, если ты тоже, — пожимает плечами Хосоки и кашляет до слез. Наверное, в какой-то мере и ему пришлось пережить нехватку воздуха. Он с трудом смог убедить себя, что происшедшее с родителями Юнги несчастье – реально, что сам Юнги, повязший в грязи, все еще способен держаться. Никто не способен. Непобедимый Мин Юнги хотел уйти тихо и трусливо. Не стоит осуждать. Хорошо, что он вовремя остановился. — Редкостная дрянь, — откашливаясь, Хосок возвращает сигарету владельцу. — Да, лучше не начинать, — соглашается Юнги. — Днем съезжу на квартиру, оценю во сколько обойдется ремонт. — Хочешь там жить? — удивляется Хосоки. — Нет, конечно. Буду сдавать. Даже не долгосрочные перспективы утешают. — Юнги, переезжай ко мне. Пожалуйста. Хосок знает, отчего тот упрямится. Не хочет навлечь на него беду в случае худшего развития событий. Они оба не застрахованы перед превратностями судьбы. Откуда у Хосока столько терпения? Если бы не Юнги, ему бы и не пришлось им пользоваться в такой степени. Ему бы и не случилось поверить, что он обладатель на редкость сильной воли. — А мне можно составить тебе компанию? — интересуется Хосок. — Как хочешь. Я не против. Докурив, Юнги притягивает Хосока ближе и целует в шею, неторопливо и ласково касается губ, передает Хосоку вкус ванили и табака. Он так замерз, что нуждается в особом тепле без ограничений. И Хосок делится им сполна, потрясая матрас кровати и делая Юнги больно и умопомрачительно приятно, считая пальцами его проступающие ребра. Юнги не прячет несдержанных стонов, хаосом вертикальных полос расчерчивая Хосоку спину. Завидные узкие бедра и стройные ноги для Хосока большая находка, которой можно в полной мере насладиться только так, будучи сверху. Надо уметь преобладать над тем, чего не можешь покорить. Хосок движется медленнее, давая Юнги возможность испытать больше, чем просто наслаждение. Он запоминается яркой звездой в полуприкрытых опьяненных глазах. В Юнги скромно прятался бывалый мазохист, весьма гибкая утонченная леди с вульгарным нецензурным шепотом. Сейчас он счастлив поддаваться и быть сломанным, ощущать Хосока внутри и сжимать, срывать поцелуи и растворяться в молочном мареве. Накрывает оргазм, воздух останавливается в груди. Так похоже на то, как будто умираешь. Снова утонув, Юнги прячет лицо на плече Хосока. Так фантастически ему больше не надо ни с кем другим.

***

Домашний приют Юнги оставил Хосока в состоянии подавленном и печальном. Все то время, что Юнги беспристрастно считал квадратные метры и расходы на новые материалы, Хосок всматривался в опрокинутые вещи, фоторамки и перебирал разбросанные документы в большой комнате. Наткнулся на испачканный конверт и взметнул кверху брови. Странно, что его не заметили тут раньше. Хотя, к чему, раз преступление очевидно и раскрыто. — Эй, Юнги! — Хосок прочел его имя в правом верхнем углу. — Тебе, кажется. Он вздохнул и вспорол бумагу складным ножиком, который всегда носит с собой. Письмо не являлось чем-то вроде предсмертной записки. Там было всего четыре строки, написанных прямым отцовским почерком. Они вызвали недоумение. — Адрес? — Хосок глянул из-за плеча Юнги. — Знакомый кто-нибудь? — Впервые вижу. — Юнги задумчиво поднял глаза, снова прочел. — Нет, точно не знаю. Никого из Тэгу у меня уже не осталось в живых. — Там телефон указан. Может, стоит позвонить? — Зачем? Какое это вообще ко мне имеет отношение? — нахмурился Юнги и собрался было порвать листок, как Хосок перехватил его руки. — Подожди! Не может быть, чтобы это ничего не означало. Кто-то важный, скорее всего. Знакомый, родственник… Просто подумай. Юнги усмехнулся и оставил запись в ладонях Хосока. — Если хочешь, звони, а мне фиолетово. Заметно не сразу, но его руки трясутся. Его колотит и гонит прочь отсюда. Иначе быть не могло. Юнги преследуют ночные кошмары, до тумана в глазах. Все, что связано с прошлым вызывает первородный ужас, о котором не говорят вслух. Хосок не пристает с расспросами, мнет в кармане смятую записку. Они расходятся у перехода на разные линии метро, касаются друг друга секундами. У Юнги впереди кропотливая работа, у Хосока же неясное предчувствие. Оно оправдывается все-таки случившимся звонком и вежливым голосом из динамика. — Кто это? Алло? — Извините за беспокойство. Я Чон Хосок, близкий друг Мин Юнги. Вы знаете такого? Незнакомый юноша здорово призадумался, замолк. Пошептался с кем-то, прикрыв микрофон рукой, а потом вернулся к разговору. — Моя мама говорит, что знает семью этого человека. Что-нибудь произошло? — Могу я поговорить с твоей матерью, пожалуйста? Хосоку не понадобилось много времени, чтобы выяснить, в чем дело. Когда он сообщил о трагедии, по ту сторону трубки раздался сдержанный всхлип. Показалось неуместным спрашивать о возникшей догадке, но женщина пояснила сама, коротко и не по сути, но Хосоку удалось разобраться. Эта новость ровным счетом ничего не изменит. И даже на следующий день Юнги отреагирует на нее крайне холодно, и только позже - яростно, выплеснув накипевшее. — И что? Неужели ты думал, будто я не в курсе, что у отца всегда было с кем переспать? У него было много женщин, Хосоки. Что удивительного в том, что одна из них все-таки родила? — Не зря же он оставил именно ее адрес. Но самое главное, что у тебя есть брат… — Довольно! — Юнги отшвыривает в сторону чашку, и та в крошки разбивается о плитку. — Эта сволочь убила мою мать! Слышишь, Хосок?! Мне плевать на его никчемные попытки устроить мою жизнь после своей смерти. Ублюдок! Ненавижу его! Надеюсь, в аду у него персональный котел! Часто дыша, Юнги метнулся на балкон и с грохотом захлопнул за собой дверь. Там он будет курить и размышлять над тем, как опостылела жизнь. Хосок заметает останки разбитой чашки на совок и жует губу. Он перенял эту дурацкую привычку и невольно стал находить в ней покой. Остыв, Юнги входит и говорит, что ему не нужна помощь, что достаточно и одного Хосока. — Меня правда не волнует, есть ли у меня родственники или их нет, Хосоки. Что в них толку, когда я сам себя узнать не могу? — Ладно, пусть так, — соглашается он. — Я же не заставляю тебя ехать и разговаривать с этими людьми. Но скажи, мы вдвоем точно справимся? Юнги предпочел утвердительно кивнуть и не цеплять надоевших тем. Куда важнее, чтобы справлялся Хосок. От него нынче многое зависит.

***

Легкая рассеянность, раздраженность, то нервные срывы, то снова глубокое молчание. Юнги спит на лекциях и вкалывает по ночам, общается с отбросами и заводит выгодные знакомства. Параллельно нанимает рабочих для ремонта квартиры и просит Хосока ездить проверять. Он добивается того, чтобы дел было по горло, принимает таблетки и набирает только половину ванной. Курит не чаще пяти раз в сутки и все никак не может выбросить отцовскую зажигалку. Хосок временами чувствует себя лишним и лишь иногда крайне важным. Когда их с Юнги тела сливаются воедино и плывет в глазах от оргазма. А Юнги просит не царапаться так дико, но стонать ярче. В конце концов, Хосок перестает получать удовольствие от секса, который становится не более чем половым актом. И лежа бок о бок уже не греют душу мечты о светлом и прекрасном будущем. Не остается тайны и влечения, лишь тупая потребность и сухие губы. Хосок по-честному разрывается между работой и учебой. Приходится уйти из университета Юнги и устроиться методистом в свой. По крайней мере, так удобнее. А потом Юнги теряет бдительность и запивает таблетку из цветного зеленого стакана прямо на глазах у Хосока. — Это что такое? — Хосок достает из мусорного ведра пустой кластер, смотрит вопросительно и с претензией. — Успокоительное? Который месяц ты его пьешь? Юнги…? — Мне врач назначил, расслабься, — отвлеченно поясняет он. И Хосок не сумел вытрясти ни малейших объяснений. Ни фамилии врача, ни сроков приема серьезного лекарства. — Ты их пьешь с тех пор…? Месяц уже? — предположил Хосок. Юнги фыркнул и махнул рукой. — Неважно. Почему я должен перед тобой отчитываться? С переменным успехом он продолжает вести политику саморазрушения. Хосок немеет, теряется. К тому, что Юнги начнет лгать, он был готов. К тому, что будет лгать, пока себя убивает – нет. Лучше бы он отыгрывался на тех, кому толкает наркотики. Видимо, этого недостаточно. Раз нет предела совершенству, то почему обязан быть к обратному? И спокойно поговорить не получается – Юнги стремительно покидает поле боя, едва заслышав на повышенных тонах что-то об ответственности. Он никого возле себя не держит, а Хосок сам виноват, что такой правильный. И еще ряд обидных колких фраз, вырывающихся вихрем из глубины. Осев на пол, Хосок взъерошивает волосы и оторопело смотрит на отброшенные круглые пустоты от таблеток оксазепама. Их не заполнить. Юнги нарочно наводит Хосока на мысль, что им вдвоем дальше никак нельзя.

***

Хосок так и не купил зонт. Он не планировал выходить из дома вообще. После ссоры с Юнги несколько суток хотелось удавиться, но сейчас одолел голод, а в холодильнике не завалялось и консервы. — Извините? — повторяли уже не впервые. Не Юнги, конечно. Но роста небольшого, с радушным лицом и приветливой улыбкой в облачении серого худи. По капюшону моросит дождь, и Хосок шмыгает носом, разглядывая встречного человека, словно совсем еще школьника. — Чего надо? — у Хосока прорисовались синяки под глазами, и он понадеялся, что выглядит устрашающим. Но парня напротив это не смутило, он вежливо придержал зонт над Хосоком. — Вы не знаете, случайно, где тут Чон Хосок живет? — Зачем он тебе? — Он знает моего брата. Это личное. Неохотно представившись, Хосок попросил следовать за собой. А парнишка, назвавший себя, как Пак Чимин, засеменил рядом. Мальчишка много болтает, но Хосок не слушает. Хосоку хочется промокнуть до нитки. Он не понимает зонтов, потому что с дождем у него свои ассоциации.