Привкус.

Тяжелая весна, сумасшедший май, то неоправданно холодный, то слишком душный и сырой. Перекатываются по небу отяжелевшие грозовые облака, но в воздухе все равно угадывается садовая сладость. Оживает все, кроме надежды. Хосок не хотел принимать гостей и говорить, ему нужно было побыть в одиночестве, пусть оно и стало невыносимым. Он молча наливает Чимину кофе и слушает историю о том, как долго тот собирался с духом взять и приехать. Хосоку безразлично, потому что в голове сплошная масса из Юнги и его ненормальных мучительных выходок. Ждать его звонка или сообщения, ждать момента, когда он вернется - испытание. — Мне кажется, что Юнги хёну не будет до меня дела, — поднимает глаза Чим и пожимает плечами, возвращая Хосока из раздумий к реальности. — Так и есть. Хорошо, что ты это понимаешь. Ловить здесь особо нечего, — иронично улыбается Хосок. — А давно ты в курсе, что у тебя есть брат? — Мама рассказала мне три года назад. Они с моим отцом тогда как раз развелись, и ее потянуло на откровения. Но я ее ни в чем не виню, кто я такой? Хотя, первое время я не мог принять такой правды. Я не знаю подробностей, конечно, но соболезную потери брата. Это ужасно… — Ужаснее, чем ты можешь себе представить. И Хосок довольствуется безвкусным сегодня чаем, предпочитая не развивать тему. Чимин – приятный малый, он быстро догадывается, что ему здесь не рады, он никому не интересен и не нужен, но есть еще кое-что практически невероятное – его чутье. — У вас с Юнги хёном что-то стряслось? Я могу помочь? — Эй, ты нас совсем не знаешь, — хмурится Хосок. — Иногда лучше вовремя вспомнить о манерах, Чимин-а. — Не совать нос в чужие дела, да? — усмехается Чим. Единственная причина, по которой он здесь – плохо объяснимое предчувствие. — Ладно, не буду надоедать. Помимо прочего, у меня созрело деловое предложение. Хосок поперхнулся чаем, откашлялся и возвел на Чимина недоуменный взгляд. Слишком резкий переход. — Какое? — Я решил найти здесь работу, в Сеуле, но жить мне пока негде. Беда в том, что наша кофейня разорилась, и остались немалые долги. К тому же, у мамы плохо со здоровьем, поэтому я запретил ей работать. Не прошу, чтобы ты или брат вошли в мое положение и сочувствовали, жалели, нет. Было бы неплохо, если бы вы просто смогли сдавать мне комнату. — Погоди… — приосанившись, Хосок кривит улыбку. — Ты считаешь, что мы вместе живем? — Разве это не так? — удивляется Чимин. Не было такого, чтобы Хосок нечаянно проговорился. Значит, Чимин поразительно проницателен. И не к месту, не к тому ущербному настроению, что нависло над Хосоком. — Как бы то ни было, тебя это не касается. Не пойми неправильно, но мы все-таки друг другу никто. На мгновение показалось, что Хосок слышит Юнги. Наверняка так бы тот и ответил, слово в слово. Еще бы и покрутил в руке зажигалку, опасливо прищурившись. — У меня всего-то спальня и гостевая, Чимин, — вздыхает Хосок, подавившись скорбным выражением его лица. — Я не уверен, что смогу чем-то помочь. В интернете полно нужных тебе объявлений. — Я знаю, уже смотрел… — Чим закусывает губу и отводит глаза. — Неудобно говорить, но там довольно дорого. Хосок подпер кулаком щеку и постучал пальцами по столу. Принимать какие-либо решения без Юнги он в силах, но вот нужно ли ему это? Глянув на сиротливо брошенный в угол рюкзак, Хосок поднял брови. — И это все, что у тебя с собой? — И бумажник с документами, — кивает Чимин. — Я здесь не для развлечений, лишний груз ни к чему. Зерно рациональности тут явно присутствует. Доверять Чимину не с чего, но его простая душевная улыбка говорит за себя. Когда-то Хосок не боялся приводить домой и первого встречного, теперь во всем научился предчувствовать опасность. — Так первопричина твоего визита вовсе не знакомство с братом, да? — Было бы слишком лицемерно, скажи я, что ты не прав. — Что ж, спасибо за откровенность… — Хосок дает понять, что не задерживает. — Мое предложение, видимо, чересчур наглое. Извини за беспокойство, хён. И Чимин встает из-за стола, кланяется и поднимает рюкзак за лямку, направляется к выходу. Он понятия не имеет, как выжить в городе, где нет ни одного знакомого человека. Кроме Хосока, который сомневается и неизвестный еще брат Юнги, которому, вероятнее всего, наплевать. Они ни в чем не виноваты, но Чимину все равно обидно. — Если что, я могу надеяться на твою помощь? — Чим оборачивается на минутку. — Да, конечно. Обращайся, если вариантов вовсе не останется. И хотя Хосок не уверен в правильности сделанного выбора, он кивает с охотой. Как будто просит простить себя за грубость и не свойственную ему холодность. Приглашает прийти в следующий раз, когда на душе не будут скрести кошки, а с Юнги все будет в порядке. Беда в том, что порядок в доме Хосока, как и в его жизни, явление исчезающее. Закрыв за Чимином дверь, Хосок поплелся обратно на кухню, принялся занудно и медленно чистить чашки. Убрался в квартире, чтобы отвлечься и выплеснуть гнев, отлупив подушки. Помогло ненадолго, и к вечеру Хосок приклеился к коврику в гостиной, обхватывая пальцами дно низкого бокала для виски. Он посмотрел неинтересное шоу по телевизору, выключил и бросил пульт в стену. Зря он нашел притащенную как-то знакомым на день рождения бутылку. Чистый виски – дрянь та еще, на любителя. Но сегодня его горечь пришлась Хосоку кстати. Он и не заметил того мига, когда реальность перестала волновать и будоражить. Его тошнило несколько раз за вечер, и к середине ночи, завязнув в уборной, что показалась хлеще любого болота, он был почти уверен, что умрет, хотя даже не успел написать Юнги записку. Не кому-нибудь, а именно Юнги. Старательно доводя себя до совершенства и убеждая, что вместе они справятся, Хосок понял, что так еще быстрее опускается на уровень Юнги и превращается в него, словно за ширмой и во вред. Как отвратительно и мерзко. Не секрет, что Хосок слишком хорошо держится. В нем тонны неясно откуда взявшегося мужества, которое и помогло подняться. Пока Хосок тут тешит самолюбие и жалеет себя, Юнги травится таблетками и варит героин. Хуже того, мучает других и, стыдясь признаться, что ему это не в радость, страдает. С трудом протрезвев по полудню, Хосок отправился прямиком к Юнги. Лучше он будет унижен, чем упустит шанс спасти его.

***

У него все еще мутно перед глазами и икается горечью, но именно это состояние показало Хосоку разницу между ожиданием и действительностью. Он не может требовать от Юнги того, чего тот не имеет. Не может давить и требовать стопроцентной отчетности о том, что тот делает. Та ссора была глупостью. Хосок не должен был поливать Юнги грязью и призывать к морали, втирать ему о том, о чем он и так прекрасно знает. В динамике домофона глухо. Телефон Юнги тоже не берет. Маловероятно, что в воскресенье он может быть в университете. Тогда – где? Если на работе, то Хосоку его никогда не отыскать. Отчаяние и бессилие не лучшие помощники, они вообще ни разу не сопровождали Хосока, поэтому он взял себя в руки, мысленно посчитав до десяти. А услышал дождь. Услышал запоминающийся теплый голос Юнги и даже почувствовал запах его сигарет. — Давно тут торчишь? Хосок перестал жмуриться и открыл глаза. Удивился, но не растерялся. Ветровку Юнги покрыло моросью, она же старалась потушить сигарету и заставить прищуренные глаза моргать чаще. — Я… Нет, совсем недолго... Неуместно, знаешь ли, говорить «торчишь». Не в твоем случае, — отшучивается Хосоки и видит на губах Юнги долгожданную безвредную ухмылку. — Как ты? — Потихонечку. Здорово, что мы взяли тайм-аут. Потому что я сильно заколебался и несколько дней был адски зол на все, что дышит. Юнги докурил и молча распростер руки. Хосок принял приглашение и обнял его покрепче, безумно радуясь, что разногласия иссякли. Впитывая и привычную опиумную одурь, смешанную с табаком, и родное дыхание. За то время, что не удалось побывать вдвоем, получилось сделать кое-какие выводы и заучить новые уроки. Юнги и так делает все, что может. И каким-то образом не растворяется окончательно в наркотическом мракобесии. Огромное облегчение, что его можно по-прежнему обнимать и касаться. — Ты свободен? Посидим где-нибудь? Хосока встречает усталый вздох. — Я две ночи не спал, но протяну еще пару часов, скажем, на макиато. — За мой счет, — спешит вставить Хосок и уже по пути добавляет: — Ты совсем не отдыхаешь, мне это не нравится. — Ну вот, опять. Не начинай. Я знаю, когда у меня садится батарейка. — И синяки под глазами страшные… — Хосоки. Пожалуйста. — Прости, это сильнее меня, Юнги, — извиняется Хосок и берет его за руку. В искусственном освещении кафе Юнги выглядит смертельно бледным и уставшим. Его работа в точных расчетах, в честных порциях и качественном вареве. Так уже не делают, и за это среди своих Юнги лаконично нарекли: «Химик». — Плохо у них с фантазией, — морщится Хосок. — Пожалуй, — соглашается Юнги. — А ты бы меня как прозвал? — Дай подумать… — Хосок обвел глазами тонкие черты лица напротив, улыбнулся и глянул на сахарницу. — Шуга. — У тебя с фантазией тоже не радуга, — смеется Юнги. Вполне искренне. Он и выразить не может насколько счастлив увидеться с Хосоком. — Но ладно, все ж получше «химика». Иногда можешь меня так называть. Разговор не касается работы, только учебы и после – сугубо личного. Хосок сознается, что чувствует себя виноватым, Юнги поступает так же. Обоим становится чуть легче дышать. Мучения того стоили. На рассказ Хосока о некоем Чимине Юнги реагирует нейтрально и смакует макиато. — Что ж ты ему не помог, добряк? — кривит рот новоиспеченный Шуга. — Он пришел не вовремя. — О, альтруизм по расписанию? Что-то новенькое, Хосоки. Не бери с меня пример, я плохой образец для подражания. Обиженно фыркнув, Хосок добил десерт и продолжил говорить, уже с сожалением. — Конечно же, я помогу, если он вернется. — Звучишь как я, — Юнги беззвучно смеется. Хотя и знает, что Хосок ни на секунду таким не будет. — У того мальчишки либо действительно не должно остаться выбора, либо должна быть неказистая гордость. Хосока так и подмывает спросить, продолжает ли Юнги глотать таблетки, а потом вне его вопроса тот ответом достает кластер и запивает их. Смотрит на Хосока стеклянными глазами. — Извини. Но нервы у меня за полнедели никак не смогли восстановиться. — Ничего… Если это действительно тебе помогает… — Хосоки старательно прячет увлажнившиеся глаза и мнет пальцами салфетку. — Все нормально. Пусть Юнги и больно видеть его таким, но переродиться заново он не в силах. Периодически его изматывают кошмары, часто без причины начинают трястись руки, пересыхает во рту. Прежняя доза не лечит, а естественным образом калечит. Юнги начинает понимать, что подсел. Но не произносит вслух, специально выбрасывает таблетки, надеясь на победу, но проходят сутки в агонии, и он набирает знакомому психиатру. Не срабатывающее лекарство в обмен на героин. — Иногда думаю, что лучше бы я кололся. Сдох бы раньше, — позволяет себе черный юмор Юнги, и Хосок поспешно отирает глаза. — Прости. Не бывает как в сказках, Хосоки. Если сегодня ты не можешь ходить, завтра не встанешь и не пойдешь. Так попросту не бывает. Никаких чертовых чудес. — Все было бы иначе, если бы мы жили вместе. — Хочешь, чтобы мы ссорились так, как тогда – ежедневно? Хосок, я пытаюсь тебя сберечь, ты же знаешь. — Юнги обхватывает его ладонь и говорит тише, наклоняясь вперед: — Ты ничем мне не обязан. У тебя воспаленная совесть, даже за мою истерику ты взял на себя вину. И судя по тому, как от тебя пахнет – переборщил. Не вздумай повторять. — Я не могу просто закрыть на это глаза, — голос Хосока начинает подрагивать. — Мне было больно… — Представь, каково мне. Знаешь, что я порой запиваю таблетки алкоголем? Курю. А еще делаю и уже сбываю наркотики, не успев и диплома получить. У меня есть деньги, Хосоки, есть маломальское влияние в некоторых кругах. Я добился того, чего не хотел, — цедит Юнги сквозь зубы. — Посмотри, какой я молодец, какое я ничтожество. Ты не можешь быть таким. И я тебе не позволю. — Юнги… — И когда ты вернешься домой, то первым делом выльешь из той бутылки содержимое, а потом выкинешь ее в мусорное ведро, — продолжает чеканить он, безжалостно пригвождая Хосока взглядом. — И ни в коем случае не станешь поступать мне наперекор. Чтобы Хосок не оправдывался, заикаясь, Юнги тихо подносит его ладонь к своим губам и прислоняется к ней лбом, как к святыне. Хосок притихает и обрывает речь на полуслове. За что ему все это…? Упрямый и не ломаемый Юнги, которому уже не раз раскрошило хребет. Их не состоявшееся счастье и нули спокойных ночей. Хосок не может с ним расстаться неподалеку от дома, прилип и не хочет отпускать, а из Юнги уже выветрился кофеин, веки тяжелые и опускаются, словно металлические шоры. У Юнги холодные бледные щеки и снова обветренные губы. Хосок хотел бы взять его с собой и ухаживать, откармливать и давать высыпаться, поднять его на ноги. Но Юнги не нуждается в кропотливой заботе. Он таковой никогда не получал. Еще тяжелее – целовать его и не чувствовать ничего, кроме бесконечной усталости. Юнги бы и рад быть горячее и напористее, но все, на что его хватает – легкий поцелуй и взмах руки. — Пока. — Позвони мне, как сможешь, — Хосок придерживает его за локоть. — Хотя бы пиши. — Буду, если ты обещаешь здесь больше не появляться. Вдруг вляпаешься из-за меня в неприятности. Бывай, Хосоки. — До встречи... Слабая прощальная улыбка. Шуга втянул голову в плечи и побрел к двери. Тощий, зажатый и немного сутулый. Хосок провожает его взглядом, и умоляет себя не плакать, не становиться тряпкой. Но нужно быть совсем черствым, чтобы истощенная фигура любимого человека не вызывала в груди щемящей боли и не выдавливала невольных слез. Хосок думает, что черствым быть намного проще.

***

Чимин долго и бесцельно шатается по улицам, как какой-нибудь беспризорник, и уже начинает вызывать подозрение у патрульных на дорогах. Потому что блуждает по одним и тем же улицам, снова выходит к площади, меняет повороты на перекрестке. В конце концов оказывается в тупике, зарисованном граффити. Он готов опустить руки, но обыкновенный голод вытягивает его обратно к людям. День уже склонился к позднему вечеру, похолодало. Чим перекусил в близлежащем кафе и, посчитав средства в бумажнике, занервничал. Не цены в Сеуле дорогие. У Чимина просто нет денег. Их так мало, что едва ли хватило на билет и на два приема пищи сегодня. Матери он сказал, что сбережения есть. Было глупо полагаться на собственное обаяние и надеяться на брата, который, в общем-то, ничего Чимину не должен. Поступил как последний глупец, рано возмужал и так же рано осознал, что взрослая жизнь ему еще не по плечу. Чимин так и не смог поступить в университет, потому что работал. На мойке, в ресторанах посудомойщиком, на заправках и в сервисном центре, где долго не продержался, потому что без корочки. К тому же, из-за желания угодить он часто ошибался. Доходы не ахти, а нагрузки аховые. Естественно, что амбиции и оптимизм поднимали Чимина на ноги, его молодость – единственный козырь. Он схватывает на лету и не привык отчаиваться, неплохо ладит с людьми, воспитан и обходителен. Но у него малый опыт и очень много проблем. За долги у них могут в любой момент изъять дом там, в Тэгу. И если Чим в ближайшие сутки не устроится на работу и не отчитается перед надзирающим представителем власти, то быть беде. По сути, он опекает мать. Но что с него возьмешь, если он не может и себя содержать? Пропади Чимин - и мать отправится в район для бедняков. А заботливый сын обещал, что все будет хорошо, ему нельзя сдаваться. И так вовремя дал о себе знать брат. Да, он тоже многое пережил, но Чим вдруг почувствовал, что теперь есть на кого равняться и от кого ждать помощи. Хосок предал это понятие пеплу, заставил здорово усомниться во всей кампании счастливого приезда. Недолго копаясь в мыслях, Чим вернулся к Хосоку около полуночи, чтобы доказать, насколько жалок. Тот, щуря покрасневшие глаза, принял его безмолвно, указал на диван и бесшумно удалился к себе в спальню. Альтруизм всегда был его слабостью. И никакого расписания тут нет. Если каждый по-своему счастлив, то в равной степени может быть и несчастен. Чимин произносит это вслух, когда выбрасывает разорванные в клочки чеки и замечает в мусорном ведре пустую бутылку из-под виски.