Привкус.

Раньше Юнги странным образом забавляли метаморфозы веществ. Потом он остыл к ним душой, как если бы они не имели ни малейшей ценности. Запах опиума стал второй кожей, а встречи с Хосоком крайне редким удовольствием. Чаще они ограничивались телефоном, и только когда Шуга купил новый ноутбук - «скайпом». Они живут в одном городе, а такое ощущение, что на разных континентах. У Хосока красочный и теплый Юг, у Юнги вечно блеклый и холодный Крайний Север. За пролетевший месяц Шуге ни разу не удалось увидеть так называемого брата, и он не мог сказать, что любопытствует или скучает, поскольку «Чимин» - нечто эфемерное, вроде фигуры речи, которую частенько и с радушием использует Хосоки. Юнги не до милостей, его давят заказы и верхушка. Он пробует спросить почти вежливо и без гонора: «Ничего, если я отойду от дел?», но босс – толстый, пропахший одеколоном жид, говорит: «Отсюда выход только один – вперед ногами». И Юнги до чертиков страшно, что это может случиться хоть завтра, в любой момент, когда он не выдержит и психанет. Несколько раз его посещала идея подорваться в «коптильне», как его лабораторию величают присматривающие натасканные собаки, но ни разу не хватило духу. Закидываться таблетками уже в тягость – они не доставляют ни покоя, ни кайфа, но впечатывают в пустоту. Нервная система так расшатана, что любые шорохи еще долго звенят на растянутых струнах, намотанных хаосом изнутри. Юнги перестал понимать вкус пищи, жажду и голод как таковые. Иногда он упрямится и заставляет себя есть через силу, чтобы не кружилась башня, и можно было стоять на ногах. Юнги тошно и плохо, но он не признается, не лезет на стену с воплями и, отзваниваясь Хосоку в полупустой квартире, низко и доходчиво объясняет, что им сейчас никак нельзя видеться, не до встреч. Он – ценный кадр, с которого большая выгода, а Хосок – мирный житель, которому следует быть осторожным. Говорить Хосоку правду не обязательно. Юнги тянет время и делает все возможное, чтобы перспектива отделаться от него стала явью, а сам процесс безболезненным. Проблем с деньгами уже нет, прибыль с квартирантов и торговли идет на счет в банке, который пополняется шаг за шагом, чтобы не вызывать подозрений. Юнги полагает, будто все, что он может дать теперь Хосоку измеряется в денежном эквиваленте. Он высылает ему с курьером банковскую карточку, и Хосок, стоя на пороге в полной растерянности, подписывает непонятные бумажки. — Что это? — спрашивает Чимин. Ему все еще невдомек, как живет его брат. По легенде он трудится на химическом предприятии, совмещает учебу с работой, вечно занят. — Ничего, — бубнит под нос Хосок и спешит скрыться с глаз. Они разговаривают нечасто. Чимин все время чувствует себя должником, он поражается тому, с каким безразличием Хосок относится к понятию о деньгах, не спрашивает о них за предоставленную крышу ни через неделю, ни спустя месяц. А Чим, который еще не нашел работу, который оббивает пороги в поисках чего-то прибыльного, но получает отказы - тоже помалкивает. Между ними маломальский уровень доверия, и Хосок поступает согласно чести только из-за воспитания, а не потому что ему так очень хочется. Он знает: Чимину некуда деваться. Они в одной тонущей лодке, и Хосоку так немного теплее. На следующий день Хосок выясняет, что на карточке огромная сумма. Пошатнувшись, он перепроверяет записи и опирается на подоконник приемного окошка. Столько нулей Хосоку вообще не сдалось, он понятия не имеет, что с ними делать, с грязным нечестным наваром. Разум подсказывает, что надо использовать подвернувшиеся возможности, а интуиция сигналит, что не стоит. Можно будет экономить собственные расходы на продукты и налоги, можно будет помочь Чимину или присмотреть себе новый кухонный комбайн, заменить старую раковину... Тут хватит на двойную помощь таким, как Чим. Но ему о сути Хосок рассказывать пока не решается. В итоге присутствие Юнги выливается в тепло от зажатой в ладони пластиковой карточки. Он откупается от чувств, ответственности, плюет Хосоку в душу, а вовсе не помогает. Шуга же считает, будто выказывает заботу на расстоянии, что «нули» - отличный тому пример. Нельзя быть с ним, потому что опасно, нельзя увидеться – Юнги жалуется на усталость и нехватку времени. Открывается сезон бесчисленных табу. Хосок больше не видит разницы между собой прежним и нынешним, все сворачивается в единую безбрежную тоску. Лучше бы он никогда не искал работы в том университете и не встречал те глаза и покусанные губы, не старался их вылечить. Жалеть поздно. И между тем, когда Чимин настойчиво просит извинить его за ложь, Хосок находится не сразу. Он задумался и пропустил добрую половину монолога Чимина, непонятливо уставился на него. — Мне не дают работу. А ту, что дают - я не хочу этим заниматься. Снова официант, уборщик и прочее, — закипает Чимин, хлопая по коленкам. — Надоело! — Я догадывался, что ты меня водишь за нос, — спокойно сообщает Хосок, хотя и надеялся разозлиться. — Кем же ты хочешь быть без диплома и опыта? — Да хоть кем, лишь бы деньги были… Взвыв, Хосок схватился за голову и вдруг рассмеялся, звонко и печально. — Вы и впрямь родные братья, — покачал он головой. — Просто копия Юнги. Хорошо, допустим. Тогда объясни мне одну вещь: своему соцработнику ты тоже лжешь? Чтобы он тебе поверил, одних слов ведь мало. Во что ты вляпался, Чим? Вводная речь не произвела на Хосока впечатления, он знал, что после краткой ремарки столкнется с серьезной проблемой. — Ну, я обратился к некоторым людям, чтобы сделали поддельные документы, — голос Чимина затихает. — И, в общем-то, я должен был как-то это отработать. Мне предложили местечко, я неплохо справляюсь. Оттуда и зарплата. — Не продолжай, я понял, — сдержанно говорит Хосок и возвращается на кухню с бутылкой вермута, купленной на экстренный случай. — Поздравляю. Отслеживая, с какой беспристрастностью Хосок наполняет бокал с заранее брошенным туда льдом, Чимин ощутил укол совести. Но только на мгновение. В целом, он чувствует, что поступает правильно. — А куда деваются эти деньги, позволь спросить? — Хосок имеет в виду поношенную одежду Чимина и его увиливание от бесед о растратах. — Я играл в казино, надо же было с чего-то начинать. Приходится раздавать долги, — слышится понурый ответ. — То есть, ты оплачиваешь долги отца, влезая в них. Ничего более рационального я еще не встречал, — устало усмехается Хосок и делает глоток отвратного пойла. — Как думаешь из этого дерьма выбираться, Чимин-а? Но младший умолкает, сверля стыдливым взглядом нервно подрагивающие пальцы. По всей видимости, ждет помощи от Хосока, направления, намека. Он исповедался ему, отныне прозрачен и чист. Хосок наворачивает еще стакан и, не желая больше ни в чем разбираться, безмолвно кладет на стол кредитку с запиской пин-кода и уходит из дома, чтобы прогуляться. С него хватит мучений.

***

Юнги забыл поделиться тем, что приобрел новое жилище с позволения босса. И потому не ожидал, что кто-нибудь будет настойчиво донимать домофон. А тем более не ожидал услышать: — Впусти меня, пожалуйста… Хосоку просто повезло столкнуться с курьером, застрявшим у прежнего места жительства Юнги. Но тот связался с диспетчером и выяснил, что жилец случайно по старой памяти назвал тот адрес. Так Хосок оказался на пороге новой квартиры Юнги, и тот несколько минут не может ничего ему объяснить, топчась на месте. Все лгут. И Хосоку так противно, что хочется развернуться и уйти, обидеться единожды и навсегда. Он закипает и не знает, как быстро сможет остыть. — Извини, я только вчера переехал, — выдыхает Юнги стопроцентно честно. — Ты специально? Не говоришь ничего, чтобы я не беспокоился, бережешь меня, а на самом деле добиваешься другого. И знаешь, что? Тебе удалось. Твоему брату удалось. Вы друг друга стоите. А я устал. В то время, как я думаю о твоих страданиях, ты ничего себе тут развлекаешься! — Хосок повышает голос и кидает на пол перехваченный у курьера пакет, хватает с тумбочки пачку сигарет. — Заказываешь суши, куришь недешевые сигареты. Даже живешь в доме, о котором я не знаю. Тебе, правда, настолько плохо, Юнги?! Если и не было, то теперь – точно. Во рту кровь от прокушенной нечаянно губы: слишком громкий крик. Еще никогда иллюзия потери Хосока не была столь близка к реальности. Не бредовая иллюзия, а Хосок, самый настоящий и брошенный, переминается с ноги на ногу и ждет. — Не буду оправдываться, Хосок. Прости. Многозначительная пауза. Талант односложными предложениями закапывать заживо. Они не ожидали, что до такого дойдет, что так резко. — Мог хотя бы набраться смелости сказать мне в лицо, что мы расстаемся, а не прятаться, как школьник,— взмолился Хосок, тыча Юнги в грудь. — Но ты тянешь резину и считаешь, наверное, что я какое-то чудовище, забывающее о тех, кого люблю. Что я вообще способен на такую жестокость. Я не способен… И тогда до Шуги доходит знакомый запах, отдающий алкоголем. Хосок пьян, он готов резать правду-матку и крушить все, что видит. Пришел сюда, гонимый отчаянием и потому, что действительно нуждается в Юнги. Осуждать его тот не решается. Он расслышал что-то о брате, но так и не переспросил, потому что Хосок прижался к нему и замочил слезами висок. Много-много раз повторенное: «прости» утратило смысл. Хосоку не нужны извинения за их провал, ему нужно быть уверенным, что в нем все еще есть надобность, в его старании тянуть вверх и улыбаться за двоих. Но Юнги замирает. — Все не бесполезно, правда же? — шепчет Хосоки, стараясь согреться в лишенных тепла руках. — Мы ведь не расстанемся, не сдадимся на полпути? Их пути уже разошлись и движутся параллельно, то и дело отдаляясь друг от друга. И если Юнги прямо сейчас отвергнет Хосока, получит право на погибель, которой достоин. Он колеблется, пропуская пряди шелковистых волос сквозь пальцы и слушая его неровное дыхание. И впрямь, кого Юнги спасает и жалеет, если не себя? Уверенный в том, что разлука пойдет на пользу, он ни разу не задумывался над тем, как сильно истощает Хосока равнодушием, он скатал его жертвенность в пластилин, так и не сумев слепить ничего путного. Причина, по которой Юнги не хочется впускать Хосока в перепачканный наркотиками мир, не в том, что он боится за его чистоту, причина кроется в нежелании разделять с кем-то эту боль, ежедневно и систематически. Боль служит наказанием за проступки, в ней Юнги уютно кутается и ей становится благодарен. Хотя никому он так не обязан своей стойкостью, как Хосоку. — Перестань тащить это на себе в одиночку, Юнги, — лепечет Хосок, обхватывая его голову. — Ты все еще считаешь, что виновен в смерти родителей, я знаю. И это глупо. Ты – живой, и нет ничего важнее. Пока ты жив, ты все можешь изменить… У Юнги щиплет глаза, он рад слышать, что не безнадежен. Что бы он ни вытворял, Хосок – есть Хосок, несгораемый, его светоч. Когда-нибудь у него должно кончиться терпение. Может быть, сейчас. — Бред собачий. Я рад бы все изменить, но я влез туда, откуда так легко не выбраться, сто раз уже говорил, сколько можно?! — Юнги отстраняется, старается не смотреть Хосоку в глаза. — Мне очень жаль, что получается такая лажа. Ты разочарован, разозлен, обижен, постоянно в одиночестве. Я понимаю твои чувства, я их заслуживаю. Можешь меня ударить, если хочешь, но все останется по-прежнему. Всегда, когда Юнги лжет, он не только прикусывает губу, а превращается в мальчонку, потому что сжимается и уменьшается в размерах, ковыряет пальцами карманы или глупо выдает себя дрогнувшим голосом. Нет повода злиться на него или бросаться с упреками, он прекрасно понимает, что делает, он рвет их обоих на куски на расстоянии каких-то двадцати сантиметров. Он не настаивает, но Хосоку больно так, что он давится комом в глотке и отчаянно сжимает кулаки. Жар сходит, и у Хосока опускаются руки. Вместо любого другого способа, вместо ударов и истерик, он выдыхает невнятно: «Ладно», и действительно возвращается к двери, не успев увидеть какое у Юнги просторное жилище, не успев заметить, как его лицо искажается от ужаса. Тот не хочет его ухода, но и не может тащить за собой на дно, он не может поверить, что это конечная станция и где-то в глубине души надеется, что сейчас Хосок привычно размякнет и обернется, что позвонит уже вечером и успокоит, а Юнги даже спросит о неприятностях брата. Но этого не происходит. Пафосные словечки о том, что все ради Хосока – в конце концов превращаются в осадок, какой Юнги видит на дне посуды под варево. Вряд ли Шуга сможет описать в точности, как его переломило надвое в коридоре, как затрясло от собственной беспомощности, от нежелания останавливать Хосока, как затошнило от упрямства. Хотелось плакать навзрыд, но слезы не шли - отсыревая в уголках глаз, они лишь мешали видеть. На помощь пришли таблетки, львиная доля, от которой Юнги вполне мог скончаться, но опять каким-то чудом выжил и очнулся на следующий день в больнице после промывания желудка, почти как новенький, но разбитый и неожиданно тощий. Воспоминания о том, как он очутился среди белых стен смутные, отравленные. И тот, кого он замечает у постели - абсолютно незнакомый парень, но вроде бы где-то уже виденный. Юнги догадался, как его зовут. — Чимин, да? И виноватые отцовы глаза удивленно уставились на Юнги. — Да. — А где… ? И Юнги осекся, недоговорив, но Чим сообразил, кто ему нужен. Потому что слышал, как Хосок громит все в комнате, как слетает с лампы абажур, и разбиваются о пол рамки с картинами и фото, как переворачиваются тумбы и столы, рвутся бумаги. Каждый шорох заставил Чимина почувствовать себя ничтожным и бесполезным, он уже обнулил карточку Хосока, он мог бы поблагодарить его, но тогда показалось кощунством. А потом среди тишины прятались всхлипы, аккуратно сдерживаемые, смогшие выйти наружу спустя столько дней и месяцев. Чимин бездвижно стоял, прижавшись к двери и нерешительно покручивал ручку. Когда он протиснулся в комнату к Хосоку, тот возвышался над устроенным разгромом, усевшись на подоконник, как любит, и молчал, отирая время от времени сырые щеки. Он никак не мог взять в толк, что не так в их жизни, что неправильно и почему не удается обыкновенно хорошо, как у многих других, он попросил «срочно и безбожно» закурить, но потом махнул рукой и выдохнул: «Он всегда так просит». Юнги. Чимин не мог ответить, почему у них не сложилось, но спросил на всякий случай, где живет брат. «С ним пора поговорить». Думалось, что Чим и впрямь сможет. Вздохнув, Хосок равнодушно назвал адрес и попросил принести перед уходом что-нибудь из бара, почти приказал. Между ним и далеким Юнги ощутимо разверзалась пропасть, и Чим шел по невзрачному канату между, он долго добивался ответа домофона, а после позвонил в диспетчерскую и срочно попросил о помощи, сославшись на плохое самочувствие брата для того, чтобы ему открыли. Он и в страшном сне не хотел бы узнать, что так угадает. Мертвенно-бледный Юнги, распластавшийся посреди комнаты, вырвал из груди Чимина вскрик, но в самые важные минуты у него хватило смелости вызвать скорую. — Говорят, что я крайне вовремя подоспел. — И кто тебя просил, засранец? — поморщился Юнги, присаживаясь. О Хосоке переспрашивать побоялся. — Я сам решил. Натворил глупостей, обидел Хосока хёна… — Ты тоже? — не поверил Юнги. — Не таких глупостей, как ты. Я знаю только то, что вы поссорились, и Хосок… — Чим запнулся, почти выдав тайну портвейна. — В общем, он выглядел ужасно, и я не мог этого так оставить, решил искупить вину, поговорив с тобой. Извини, что помешал тебе. — Чим вдруг набросился на Юнги с объятиями. — Вернее, ну и идиот же ты, брат! Чего тебе на свете не живется?! Говорит с таким пылом, будто и впрямь за него переживает. Юнги бездушно принял проявленный жест сочувствия, а потом вернулся к мыслям о Хосоке и тому, зачем он все-таки пытается умереть и не умирает. И может ли быть такое, что вчерашние скорбящие глаза Хосока – один из многих кошмаров. — Какой сегодня день? — спрашивает Юнги. — Среда, — отвечает Чимин. — А что? Юнги поднялся с постели, выдернув катетер капельницы и несмотря на угрозы и предостережения Чимина, оделся и вышел. В среду у него, как и в любой другой день, работа с девяти вечера до утра. Пока он жив - у него нет оправданий.

***

Даже если бы Чимин на тот момент знал, что происходит, каково приходится его брату и что терпит Хосок, он не смог бы объять и половины их страданий, войти в положение. Поэтому он и не копается в чужих сундуках, не строит из себя умного, уходит с неблагополучной работы и устраивается официантом, чтобы вернуть на карточку все потраченное. Ему стыдно сознаваться, что он потерял шанс исправить их с матерью положение в Тэгу, что она уже живет в районе для малоимущих на попечении государства. Чимину вдруг неважно, что там – дома, потому что все его внимание приковано к Хосоку, его виду поломанной игрушки, его полупьяным глазам и странному нервному смеху, попыткам привести все в порядок и обратному возвращению к разбросанным вещам. Появилась привычка встречать Хосока из университета или ждать его после пар, надоедать ему в лаборатории и восхищаться белым халатом. Хосок тоже белый, безликий и несколько недель в нем застывают эмоции, обретая новую форму. Форма выливается в бокалы, сверкает на гранях широкого дна. И Чим тупо закрывает бар на замок, тянет Хосока вон из дома, чтобы помимо затхлой квартирной коробки он мог видеть все еще существующее небо, хотя бы обратил на него внимание. Небо без Юнги стало бледнее и бестолковее. Ковыряясь взглядом в его пористых облаках, Хосок долго и безуспешно ищет что-нибудь похожее на животное, но облака – пар и ничто больше. Нет, не то чтобы они не могут быть вместе и поддерживать связь, как раньше. Как раньше – она такая ни к чему, изматывает. Все равно что жить на швах по всему телу и ждать, пока они разойдутся. В один из дней Хосок теряет утро, просыпаясь в обед, ему надоедает этот город, он высосал из него все соки, а всякая ерунда вроде того, что каждая мелочь напоминает о прошлом перестает быть такой уж ерундой. Во-первых, уютная кухня и чай. Во-вторых, гостиная и мягкий диван. Есть даже одна-единственная футболка Юнги, и Хосок не может ее выбросить, утыкается в нее лицом и снова кладет на место. В-третьих тоже должно что-то отыскаться. Например, его номер в телефонной книжке, не удаляемый номер. Перебегая из дома в дом, Чимин не рассказывает, что навещает брата. Для того у Хосока все постоянно понемногу налаживается, а для Хосока мир Юнги – такая же закрытая опиумная бездна, он ею не интересуется, потому что там его сложно теперь найти. Он также не в силах понять, почему о нем так печется Чимин: забыл бы о своих долгах и уехал бы домой как можно скорее. И в то же время Хосок цепляется за него. Да, он срывается иногда, потому что Чим так похож на своего брата почти во всем, кроме умения сопереживать. Попытки прогнать Чимина с похмелья тоже ни к чему не приводят, тот снова запирает бар и умывает Хосоку лицо холодной водой, массирует ему виски, усадив на край ванной и спрашивает: — Когда ты прекратишь пить, хён? А Хосок не уверен, что он начинал. Вчера и позавчера, неделей ранее – он работал, учился, спал и ел. Или это было в прошлой жизни, когда в суете сует он успевал прикасаться к Юнги и слушать его философское нытье? — Я не пью, — убеждает Хосок и тушуется, не веря собственным словам. В глазах Чимина отражается безумная тревога, такая же, с какой Хосок встречал Юнги на пороге дома. — То есть, я стараюсь пить как можно меньше. Он вроде бы хвалил Чимина за то, что тот исправляется, но никто не хвалит его, Хосока, и становится очевидно: он страшно над собой надругался, похоронил чужих родителей, захлебнулся за Юнги в ванной и едва спасся, отравился за него, сам того не ведая. И раскрыв глаза в кухне, где не осталось ни полезных продуктов, ни чая, Хосок увидел бутылки. Чим поставил их в ряд и повел рукой над ними, точно приветствуя стеклянную орду недурного вкуса. — Каждый вечер, Хосок хён. Ты делаешь это каждый вечер. Сначала Хосок отпирается и шутит, но затем вспоминает, что его исчезнувшие утра и не отпускающее раздражение взаимосвязаны и имеют вескую причину, она куда хуже, чем сбыт наркотиков или туго повязанные на глотке долги, потому что Хосок пытается сжить себя со свету и не знает об этом. А Чимин терпит его налеты или оскорбления, Чимин жалеет его и приходит ночами, чтобы проверять качество снов. — Когда ты трезвый, ты иногда кричишь во сне, ты знал? Тот ловец снов, что раньше оберегал Хосока, был сорван в день расставания с Юнги. Но он кричит не поэтому, а оттого что больно. Принимая угрожающие образы в сновидениях, эта боль протыкает Хосока иголками, прямо в натруженную печень, а потом колотит по почкам и обжигает живот. — Мне все равно, что там вытворяет Юнги хён, чем бы он ни занимался, он остается моим братом. Да, это ужасно, он говорил – полное дерьмо, скажу я тебе, — продолжает говорить Чимин. — Но когда ты пьешь, Хосок, ты распадаешься. И однажды тебя может не стать, а я ничего не смогу поделать. Спасение утопающего… Чим бросает одну бутылку в подготовленное пустое ведро. Хосок тянется за следующей, роняет. Скорее, подражает, нежели осознает. — …дело рук самого утопающего, — заканчивает Хосок. В такой трудный вечер, а потом и трудную ночь он не отходит от Чимина, они говорят до утра, потому что Хосок вспоминает: если выговориться, будет легче. Чимин выслушивает его и благодарит за все то, чего Хосок даже не делал, но вполне смог бы. И вроде бы жизнь, пусть и со скрипом, вошла в прежнюю колею. Запах на алкоголь отзывается в Хосоке рвотным позывом, а один взгляд - отвращением. Некоторое время ему сложно простить себя, но простив, он приходит к выводу, что к безысходности других относишься глубже и иначе, когда сталкиваешься и перебарываешь собственную. Заслуга Чимина в том, что он до последнего верил: настоящий Хосок вернется.

***

Неясно, отчего Чимин так нервничает, но в ладони Хосока остается холод, суть которого – разжигать огонь. Зажигалка Юнги, которую можно узнать и с закрытыми глазами, потому что Хосок помогал ему прикурить ночью, после того, как бывало очень жарко, и дрожали пальцы. — Откуда ты это взял? Нет, Хосок в курсе, что они общаются. Но Хосок так же знает, сколько эта маленькая вещица значит для Юнги. В его вопросе недоверие и страх. — Юнги хён просил передать тебе. — Передать мне? — Хосок осел на стул, задел рукой колбы, сглотнул. — Зачем еще? — В обмен на кое-что. — Чим не уверен, что получится, но Хосок ничего не подозревает, дико переживает, правда. — Бальзам для губ. Только у тебя есть такой. — Да ну? — оживляется тот, как будто только прозвучало косвенное признание. — И ни в одной аптеке города его не отыщешь? — Юнги хён не любит искать. Ему нужен твой. Дашь? Хосок отдал, а затем измерил шагами комнату, задумавшись о чем-то, и сорвался с места. Он остановил Чимина уже на выходе из университета. — Слушай… — Хосок отдышался, схватившись за его плечо. — Тогда пусть Юнги взамен отдаст мне свой зонт, я так и не купил. Он поймет. Улыбнувшись, Чимин кивнул и уверил, что так и передаст. Для него нет ничего приятнее, чем видеть, как лучшие люди в его жизни обретают счастье. Для себя же он почти не старается, улыбка слетает с лица уже в вагоне метро, и Чим натягивает капюшон, осторожно озираясь по сторонам. Он никому не открывает того, что ему угрожают за невозвращенный по накапавшим процентам долг, что один влиятельный и наглый ростовщик может раздавить его как букашку. Но самое главное – успеть до этого помирить Юнги и Хосока, тех, кто помог ему принять и найти себя.