Привкус.

Дни, похожие на черно-белые точки на костяшках домино, не внушали Юнги надежды. Он уставал, бросал таблетки и снова принимал их, клялся поутру, что вколет какую-нибудь дрянь, а вечером ненавидел вслух каждую слабовольную тварь на планете. К породе которых относится и он, но «не настолько». Младший брат, возникший из ниоткуда и не в самый подходящий момент, неожиданно внес в режим Юнги перемены. Он начал понимать, что если холодильник пустует, то Чимина будет нечем угостить, что если забываешь поесть сам, он обязательно скажет, что «хён сдулся», тепло и шутливо. Еще он приносит вести о самой простой жизни, какой Юнги так не хватает, и с ним есть родное имя, о благополучии которого нелегко спрашивать напрямую. Решив признаться Чимину в своем ремесле, Юнги не надеется быть понятым. Но Чим находится, что ответить, он говорит, что это неважно, если брат держит все под контролем. Но в том-то и беда, что Юнги ничего не держит под контролем, а тем более не знает о том, что творится с Хосоком, не умеет читать Чимина и его переживания. Когда к нему снова возвращается улыбка, Шуге кажется, что так и было. Однажды Юнги не находит чем прикурить, хлопает себя по карманам, ищет по всей квартире зажигалку, но не находит. Не склонный забывать о главном, он корит себя за невнимательность. А поздно вечером, злой как черт, не знает что ответить Чимину, оставившему в ладони знакомый махонький тюбик бальзама. — Ты что….? — он не смог договорить, сбился голос, сломалась интонация, а Чим рассеянно пожал плечами. — Вам нельзя порознь. — Нам и вместе тоже не очень, — Юнги спрятал подарок и замолк, сев на табурет. Стремление Чимина вклиниться между ним с Хосоком и что-то починить – похвально, но крайне неразумно. Юнги его не просил, ему не требуется подачек и жалости. Но и злиться тоже не выходит, отчитывать младшего не за что, поэтому кухню застилает душераздирающая тишина. — Это только ты так думаешь, — продолжает мысль Чимин, обидчиво глядя на брата. — А то, что думает Хосок хён, тебя никогда вроде не волновало. Если бы да, ты бы не допустил того, что с ним происходило. Вздрогнув, Юнги понял, что не все еще в нем заледенело. Догадывался ли он, что Хосок пытался спиться или нет, все это время без него было бестолковым и беспокойным, ровным и бесконечным, как мглистое темное дно. — Я о нем не спрашивал, но ты все равно говоришь, — огрызается Шуга, потом отворачивается, чтобы у Чимина не возникло подозрений, будто его нещадно зацепило. — Послушай, Чимин-а, есть такие вещи во взрослой жизни, которые нелегко разрешить, как бы ни хотелось. Это не игра. У меня нет пункта сохранения, с которого я могу загрузиться, случись чего не так. Допустим, я перерос чувство вины за смерть родителей – правда, смирился. Но то, в чем я варюсь сейчас, Хосока касаться не должно. Для Чимина монолог Юнги – сплошное оправдание, такое детское, что сам бы он такого не выдумал и не высказал. Ему важно воссоединить два берега, высушив между ними бурную реку, без каких-либо корыстных побуждений. Просто так. — Хён сказал как-то, что ты потрясающий эгоист, я теперь понимаю, что он имел в виду, — грустно усмехнулся Чимин. — Ты и в мыслях не допускаешь, что он может страдать не меньше тебя самого. Тебе приятнее считать, что ты один такой запутавшийся и безнадежный, а Хосоку то же самое не прощается, он же твоя опора, образец для подражания, пусть и сдал позиции. Но именно поэтому он тебе нужен. Он такой же человек, как и ты. Опустившись перед Юнги на колени, Чим взял его за руки и посмотрел в глаза, чтобы наскрести там немного понимания. Оно нашлось, передалось дрожью в пальцы. — Прости себя и прости его. Ты ведь начал ненавидеть в Хосоке то, что в себе противно. Но не ты его довел до белого каления, а твое отсутствие. Он в тебе нуждается, пойми ты наконец. Я не хочу встревать и быть надоедливой занозой, я хочу, чтобы слушая друг друга – вы слышали. Когда Чим предупредил, что Хосок просил принести ему зонт, Юнги все еще был бездвижен. Ему хотелось накричать на Чимина за то, что тот прожег в нем дыру и испаряется, тихо прикрыв за собой дверь, но слова застряли в глотке. И прошла не одна неделя, прежде чем Юнги купил зонт.

***

Настоящий Хосок не вернулся, потому что никуда не уходил. Для Чимина у Хосока находились силы показываться в той несгибаемой роли, что была доступна ему ранее. После беспросветной алкогольной пелены наступила ослепляющая ясность. В ней необходимо было радоваться и куда-то идти. Но чем больше Хосок задумывался о будущем, тем бессмысленнее оно представало, рушилось. Теперь Хосок мучается за двоих, а то и за троих – постоянно переживая за Чимина и его очевидные недомолвки. Весь он, как сосредоточение чужих бед, которые от собственной трагедии стали ощущаться еще острее. Никогда бы не захотел Хосок просить сочувствие у Бога, если бы тот существовал и давал право избрать перед рождением понравившиеся качества. Ночью Хосок убедительно просит себя проснуться с утра и перестать быть жалким, а когда утренняя пасмурность давит на веки, он долго сидит на кровати и не знает, зачем вставать. Возможно, он умер в одном из своих кошмаров, но не помнит, где похоронен. Он неизменно бодр и активен для друзей и знакомых, для родителей по телефону, ему удается приспособиться к автоматизму повседневности, но сделать ее такой тошнотворно невзрачной, что не спасает и поддержка Чимина. Никому неизвестно, что происходит у Хосока на душе, потому что он глушит это фальшивой стойкостью, а там – раскол и разрыв, зашить который своими руками невозможно. Увлеченно занимаясь чем-нибудь, Хосок неожиданно останавливается и начинает задаваться вопросом: «Зачем?», тем же вопросом он изводит себя, когда кто-нибудь из вежливости интересуется его настроением. Всем должно быть все равно. Время не обернуть вспять. Он всегда чересчур близко принимал все к сердцу, но в отличие от Юнги, не огрубел. До Юнги он свято верил, что доброта - основа мира, а после него стался беспомощен, ошарашен. И никогда он не был силен тому в пример, он был мягок и полон надежды, вот и все. Попытка Чимина устроить их с Юнги личную жизнь как-то воодушевила Хосока, но ненадолго, на сроки до следующего вечера, когда ничего так и не изменилось, а Чим лишь поджал губы и развел руками. Не в его воле управлять судьбами. Завязывая знакомства, Хосок быстро теряет к другим интерес и извиняется за то, чего никак не может отдать. А Чимин следит за ним и его замаскированным увяданием до тех пор, пока не спрашивает: — Тебе обязательно торчать в Сеуле? — Что? — Хосок отрывается от книг, делает наброски к дипломной. — Почему бы тебе не вернуться ненадолго домой, хён? — Потому что для начала мне нужно хотя бы окончить университет, — неуверенно отвечает он. — Тем более, если я уеду, ты останешься тут… Он хотел сказать: «один», потом вспомнил о Юнги и замялся. — Останусь тут без тебя, что логично, — с улыбкой подметил Чимин. — Мне кажется, недельки две в компании родителей пошли бы тебе на пользу. — Сейчас попросту нереально уехать: много дел. — Дела никогда не заканчиваются, а тебе стоит развеяться и побыть дома. Разве не ты говорил, что скучаешь по родным? Хосок не ожидал, что поддастся на уговоры, но вот он садится в скорый поезд, а Чим жмет ему руку на прощание и машет до тех пор, пока цепь вагонов не превращается в еле различимую точку вдали. Чимин полагает, что пару минут назад был последний раз, когда они могли общаться как добрые друзья. Не мешкая, он едет домой, где творит невообразимое: пакует телевизор, колонки, ноутбук, все содержимое из которого скидывает на запасной жесткий диск, и кухонные автомат-причуды. Затем двигает к дверям стиральную машинку и идет выгребать из шкафов ценные вещи в виде золотых цепочек и колец, берет даже шелковые ткани, которые Хосок берег для пошива штор когда-нибудь потом. Чим часто отирает глаза, в которых скопилось много пыли. Он не выручит за это целое состояние, но этого хватит, чтобы продлить себе жизнь. Принципиально Чимин не обращается к брату, считая, что его денег ему уже достаточно. Поступать таким образом с Хосоком – значит, перейти последний рубеж. Будь Чимин законопослушным гражданином, он мог бы снискать помощи у полиции, так же ему приходиться выкручиваться самостоятельно. И нет уверенности, что такой способ безусловно спасителен, а завтра настанет безоблачным. Для залога хватает: коробки уносят угрюмые люди в черном, и квартира пустеет, еще через день в ней не остается и мебели, а вещи переезжают в ящики. Чим спит на одном одеяле, а другим укрывается, мерзнет и запивает голод водой, пытаясь дотянуть до зарплаты. Единственная блажь в виде телефона мигает именем Юнги лишь единожды за неделю. Потому что в следующий раз он приезжает сам и колеблется, вставляя ключи в замок. Он надеялся, что его сменили. Но вот он входит в привычную прихожую и теряется в догадках: отчего здесь и дальше так голо и неуютно. Чимин сидит в углу бывшей спальни Хосока, и Юнги не знает, что выразить: ужас или сострадание. Последнее ему незнакомо, а для первого он слишком крепок духом. — Ты чего натворил, дурак? — Юнги сел перед Чимином на корточки и хлопнул по плечу, заметил, какой тот вялый и замученный. От недоедания у Чимина кружится голова, он и сидит только потому, что движения приближают его к обмороку, сегодня он не смог подняться и выйти на работу, но зато сумел позвонить и предупредить о болезни. — Извини, хён, — бормочет Чим, еле шевеля губами. Незнамо как, но до Юнги доходит, что Хосок никак не связан с запустением квартиры, что всему виной младший брат, который отказывается говорить, которого предстоит отвезти в больницу и тем самым расквитаться. Только вот Чимин, проведя двое суток под капельницами, и там не признается, увиливает от ответа и встает с постели, когда еще нельзя. Он повторяет Юнги с такой точностью, словно они братья-близнецы. И Юнги не останавливает его, а только сухо интересуется: — Хосок уехал домой, так ведь? Но Чимина тормозит именно это – безразличие к нему самому, как будто ничего не случилось. Опешив, он слезно смотрит на Юнги и улыбается истерзанной кривой улыбкой. — Ты серьезно? И больше тебя ничего не волнует? — А должно? — вскидывает подбородок Юнги. — Я тебе не мамочка, чтобы жалеть. Ты знал, во что ввязывался, малой. — Да и ты не святой, хён! — плюется тот. — В семье не без урода, — саркастично замечает Шуга. Не зная, как реагировать, Чим яростно фыркает и, скинув со столика вазу с цветами, вылетает из палаты. Расстаются они на ноте весьма плачевной, Чим хлопает дверью, а Шуга перебирается на больничную койку, кажущуюся такой мягкой и пропитанной заботой… Он сворачивается калачиком и придерживает в нагрудном внутреннем кармане все, что у него теперь есть: паспорт и билет, а под всем этим, может быть еще и уставшее сердце.

***

Люди, обычно следящие за Чимином, вдруг испарились. И их исчезновение сложно назвать благополучным стечением обстоятельств. Кто-то незнакомый в толпе роняет: «Свободен», и Чим понимает буквально. Он больше не должен ни единой воны, чист по всем фронтам. Зато должен по гроб тому, кто его вытащил из безвылазной прежде ямы. Но Юнги не оказывается ни в одном из известных Чимину мест, телефон заблокирован. Более того, возле его квартиры днями торчит один и тот же черный форд с тонированными стеклами. И в том, что у брата большие неприятности Чим убеждается окончательно после того, как два свирепых накачанных пса спрашивают, прижав его к стене в переулке, не встречался ли он с неким Мин Юнги и не знает ли, где он есть. Чим не знает, у него дрожат колени, но ему верят и отпускают. А позже начинают отслеживать каждый шаг, потому что окружению Юнги известно, что он его родственник. Решив, что час от часу не легче, Чим старается держаться молодцом и не подавать виду, что ему до смерти страшно, как бы ему не проломили череп за неизвестные манипуляции брата. Никаких лишних звонков и действий Чим не предпринимает, за что Юнги, бродящий в черном капюшоне за много миль отсюда, мысленно его благодарит.

***

Прогулки вокруг да около, самый дешевый хостел в захолустье, невзрачные условия и непрочное настоящее, но впервые за столько месяцев Юнги дышится легко. Не нужно задыхаться опиумом и марать руки о чужие слабости, можно неспешно встать и так же неспешно выпить чашечку кофе с сэндвичем. Потом всерьез задумываться о пройденном пути, вывернуться наизнанку, чтобы рассмотреть, в какую негодность пришла собственная шкура. Кое-какие деньги у Юнги есть, но надолго их не хватит, да и в одном месте надолго останавливаться никак нельзя. Он натворил бед, но не просто перелистнул страницу, а сломал книгу надвое. Не просто ушел из весомого наркопритона, но и продал конкурентам ценные сведения, чтобы потопить эту грозную империю. Конечно же, его ищут. Вчерашнего уже не изменить. Чтобы вытащить Чимина из его невероятных долгов раз и навсегда, Юнги заложил квартиру родителей, а свою оставил – так как она ему и не принадлежала, истратил все сбережения со счета в банке, приобретя Хосоку новую мебель, и успел купить билет в один конец до Кванджу. Он провернул операцию махом, уложившись в два дня и особо не задумываясь. Подстегнула застигнутая в доме Хосока тишина, она такой ржавчиной въелась Юнги в грудь, что тот понял: так Хосок его и не услышит, по той самой просьбе Чимина. Так они оба скорее оглохнут и канут в лету. В бегах жизнь полна не приключений, а напряжения обострившихся органов чувств. Последствия были известны Юнги заранее, он должен был пойти на это до того, как Хосок едва ли не сойдет с ума. Но и сейчас не жалеет, он доходит до выведанного адреса и издалека смотрит на дом Хосоки, на то, как тот во дворе обнимает своего белого лабрадора-ретривера и улыбается ему, трепля за уши, а животное лижет его и валит на лужайку, влажную от недавнего дождя. И Юнги слышит смех, о который мгновенно согревается что-то внутри. Дома Хосоку самое место, ему здесь по-настоящему хорошо. Прошло чуть больше года с тех пор, как они встретились. Но Шуга даже не заметил, как все быстро пролетело и закрутилось воронкой, за этот год случилось многое и уже успело зарубцеваться. Юнги невольно улыбается сам, топчась на месте. Начинает накрапывать дождик, и Хосок, чмокнув собаку в лоб, бежит под крыльцо. Она догоняет, огромная и надежная, садится рядом с Хосоки на ступеньку и кладет голову ему на колени. И тогда становится очевидно: Хосок тоскует, он смотрит вдаль перед собой и опускает грустные глаза, напевая что-то под нос. Но Юнги так и не осмелился подойти. Он несколько дней прогуливался по маршрутам Хосока, изучая их до каждого незначительного поворота и шага.

Goldmund – Threnody

Выгуливая собаку, Хосок прячет нос в шарфе и раздумывает над тем, что приготовить на ужин и чем порадовать семейных. В парке немноголюдно, погода сырая, и никому не хочется подхватить простуду. А Хосоку нравится контрастная переменная почти облетевших листьев и прохладная успокаивающая осень. Дни попадаются то противные и мокрые, то свежие и теплые. В родных краях Хосоку нравится даже это. Он обеспокоен лишь тем, что не может дозвониться до Чимина, но сбрасывает на его молодость и на то, что тот остался один. Хосок никак не ожидал, что дождь застанет его врасплох, такой резкий и холодный, взорвавшийся потоком и захлестнувший ветром. Собака воспользовалась ситуацией и, вырвавшись, побежала искать для них с хозяином укрытие: на холме пряталась среди деревьев беседка. — Пимо! — только и успел крикнуть вдогонку Хосок. Но он не успел намокнуть. И с трудом сообразил, как может быть такое, чтобы дождь лил, как сумасшедший, а на нем не оставалось ни капли. И что-то шуршит над головой. И что-то разрывается в груди. Хосоку кажется, что он спятил, раз чувствует знакомое тепло. Оборачивается очень медленно, чтобы ненароком не спугнуть галлюцинацию, но она не является таковой и очень волнуется, сжимая рукоять обещанного давным-давно зонта. Полуминутное помешательство, борьба веры с неверием, любви с ненавистью. В глазах Юнги тоже застыл дождь. И пока Хосок не обнял его порывом и молча, крепко, он не давал этому дождю пролиться. Его рука дрогнула, и спасение от холода пало на асфальт, их обнажило перед природой, а они вцепились друг в друга, нашли губы и забыли, как дышать, потерялись в пространстве, разлетелись осколками и снова успели собраться. По телу пробежала дрожь то ли от сотворения мира, то ли от надвигающегося апокалипсиса – от воды, в которой они бы так и оставались, не прибеги за ними Пимо и не залай почти с укором. Хосок сомневался, что повторятся губы Юнги, что снова будут его руки, плечи и незабываемый голос. Они сели максимально близко, застыв в беседке, зуб на зуб не попадает, но в глазах пожар и переплетены пальцы. — Прости меня, если сможешь. — Шуга машинально ищет закурить, но зажигалка чудом оказывается в руке Хосока, а вымокшая сигарета не зажигается. — Ладно, все равно бросать пора. И отчего-то они восхитительно хрипло смеются, слушая дождь и осерчавшую глухую грозу. Вдруг Хосок говорит, что простил заранее, что им двоим есть в чем раскаиваться и от чего бежать. На этих словах Юнги досадно ухмыляется и кивает. Ему-то уж точно. Неохота нарушать сложившуюся идиллию словами, резать красоту нереального мига градацией сложных фраз. Они все те же, но успевшие чем-то пожертвовать. Держаться тяжело, хочется успеть наверстать упущенное. Притяжение обернулось поцелуем, пьяняще долгим, доказывающим миф о привлекательности разлуки, и… сладким. Потому что бальзам. Прервались только чтобы отдышаться. Пимо не лает на Юнги, а наблюдает за ним так, как будто ждет чего-то, он гладит собаку и улыбается. — Хорошая какая. — Она проказница на самом деле, — вздыхает Хосоки. — Но ты ей нравишься, я ей о тебе много рассказывал. Часами напролет. — Да ну? Вот же досталось бедняге. — Шуга безотрывно смотрит на Хосока, он такой его человек, что о чем только можно было думать, оставляя его позади. — Я жутко скучал по тебе. — И я. А как ты…? — вопрос о том, как здесь очутился Юнги и что его вынудило приехать, Хосок решил не задавать, пусть хоть ненадолго будет беззаботное счастье. — Неважно. Бери зонт, пойдем домой. Они пошли под одним зонтом, держась за руки, ведомые сердобольной Пимо, которой то и дело приходилось оборачиваться, чтобы поторопить отстающих. Юнги впервые почувствовал себя как дома, если бы он у него был. И впервые его так глубоко тронуло происходящее. Целый вечер, пока он знакомился с семьей Хосока и поддерживал разговор с его чуткой матерью и добрым отцом, внимательной сестрой, он поглаживал Пимо и засматривался танцующим на кухне Хосоки в фартуке. Было бы здорово жить с ним, наверное. Было бы здорово обнимать его, когда захочется... Пимо вдруг жалобно заскулила, точно прочитав мысли Юнги, ей не по душе условно-сослагательное наклонение и тонна печали, которую Юнги прячет в карманах.