Привкус.

В комнате Хосока нет углов, вся она – в кольце его рук, которые он не хочет размыкать, уютно спрятав их у Юнги за спиной. Столько, сколько он скучал – не высказать, но вероятно показать. Невнятный шепот и поцелуй за ушком, потом он утыкается носом Юнги в грудь и громко вздыхает. Говорить почему-то больно. В том, что происходящее – иллюзия, у Хосока нет сомнений, и он цепляется за отвратительный самообман, подаваясь навстречу Юнги и его закончившемуся терпению. Тоска плавно переходит в наваждение, мнется ткань одежды. Таких их не было друг у друга очень давно – незаменимо нужных. Руки Юнги блуждают по груди Хосока, добираются до живота... Хосок вздрагивает от холода пальцев, пришедшего с огранки города, который хочется забыть. Неудержимая тяга, сладковато-цветочная кожа, ощутимо бьется под губами участившийся пульс. Запрокидывая голову, Хосок изгибается и облизывает губы, удовлетворенно мыча. Торопиться некуда и, признаться, совершенно не хочется. Эту ночь нужно разрезать, выпотрошить и спрятать, вобрав как можно больше Юнги. Игра в абсолютное счастье надорванная, хриплая, Юнги дрожащий и напуганный. Тем, что все не так, как могло и должно быть, но иного не предусмотрено. Их историю не переписать. Падая на спину, проваливаясь в мягкую перину и свежевыстиранный белый хлопок, Хосок держит Юнги за руки. Тот надеется забыться, влажно целуя и впечатывая острые локти в матрас. Он внимателен и горяч, сегодня особенно придирчив, припадает к шее, собирает вздохи с груди Хосока и пускается во все тяжкие ниже, разводя его ноги в стороны. Он скучал очень чувственно, этот Чон Хосок: занимался собой, чтобы не сгореть заживо однажды под прикосновениями, которым суждено было повториться. Но у Юнги захватывающее волнение, словно у них еще один первый раз. Стоны Хосока для слуха, будто удовольствие рассматривать облака на рассвете, подсвеченные солнцем до пурпура. Рдеют щеки, распадается хрипотцой голос. У каждой такой минуты свой окрас, и Юнги тщательно его запоминает. Здесь не может быть просто секса из надобности, это словно препарировать тела на жертвенном алтаре. И вместо крови – измятая простынь, взбитое одеяло и укусы в азартной борьбе за ведущего, а потом скупое молчание о главном. Пальцами по всему телу, губами - пробовать на вкус, проверять на прочность. Безоговорочная победа остается за Юнги, он заламывает Хосоку руки и напирает сильнее. Тот разрешает ему, намекнув курсивом во взгляде. Юнги дотягивает до невозможного, когда Хосок начинает задыхаться от пальцев. Всего-навсего пальцев. И не было ничего красивее, чем выгибающийся Хосок, и не будет. Юнги входит порывом, и Хосок сжимает его, ломая кисти рук и ударяя по плечам. Поджав губы, Хосоки остается наедине с душащими ощущениями, но опаленный голос сходит лавиной и впитывается Юнги в кожу. Хосоку глубоко и больно, и Юнги смиряет пыл, заглаживая вину поцелуем. Накаленные чувства находят выход, и Хосока мелко трясет в объятиях бледных рук, он скулит напоследок и принимает Юнги в себя, слушая его рваное дыхание. Ему одновременно хочется плакать навзрыд и умереть прямо так, единым целым. Только бы все не было таким прощальным и ломающим, преступно нежным. В неожиданно густой темноте после остается только переплести пальцы, чтобы не потеряться. Но Хосок знает, что это не поможет, не помогало никогда. Ему нечего добавить, кроме легкого поцелуя в плечо. Что бы ни делал Юнги, он продолжает смотреть на него как на бога, пусть и окутанного опиумной дымкой.

***

Чем дольше оставаться на месте, тем сильнее становится желание никуда не уходить вообще. В неспешной кисельной повседневности уютно. Обычная человеческая жизнь, скучная и простая – в ней что-то есть, но она не для всех. К тому же, для Юнги еще и опасна. Жеваные сухие мысли не дают заснуть, а Хосок наслаждается сном, крепко-накрепко прижавшись, и его вера в то, что все непременно наладится, слишком хрупкая. Юнги прорывает ее, отстраняясь, усаживается на высокой кровати, так, чтобы ноги не касались пола. Сейчас он слезет с облака, и сказка закончится, развеется прахом. Он оборачивается только на мгновение, слабо держит Хосока за руку, невольно растягивая минуты. Уже вероятно различить беззаботное лицо и съехавшую набок непослушную челку, чуть приоткрытые губы. Во сне он выглядит таким трогательно беззащитным. — Хосоки-Хосоки… Пожалуйста, живи так и дальше. Юнги нравится молиться его именем, хотя это несносно бредово, совсем не в его стиле. Меньше десяти часов он чувствует себя настоящим, пока рядом Хосок. Меньше десяти часов помнит, что чувствовать - вообще-то нормально, а подступающий сейчас к горлу ком естественно связан с туманом перед глазами. Изначально казалось неправильным – приходить, чтобы уйти, раскроить Хосоку едва зажившие раны и снова исчезнуть. Юнги был движим не эгоизмом. Все, что его тянет к Хосоку – сам факт их обоюдно тяжелого существования, а не какое-нибудь эфемерное чувство вины за испорченное прошлое и несостоявшееся будущее. Одним днем, одним дыханием, пока подвернулась возможность, как бы отвратно ни звучало. Ресницы у Хосока вдруг затрепетали, он стиснул руку Юнги сильнее и приоткрыл веки. Эта умоляющая тишина из-под его пальцев обожгла и пригвоздила к месту. — Не уходи, Юнги. Сквозь молчание ответ проступил яснее. Хосок догадывался, что проще не будет, а до светлой полосы им не добраться. — Мне нельзя здесь оставаться, пойми. Меня ищут. — Значит, я иду с тобой, — режет Хосок, поднимаясь. — Хосок… Но он начинает в скором порядке одеваться и скидывает в спортивную сумку некоторые вещи, он и слышать ничего не хочет о том, в какое дерьмо вляпался Юнги, сбежав из Сеула, о том, как его могут убить и не дай бог под раздачу попадет Чимин… — Хосок! — Шуге приходится крикнуть. Хосок роняет сумку, остолбенев от обрушившегося праведного гнева. Юнги обхватывает его шею и старается говорить строго, но не холодно. — Твоя семья тоже может пострадать. Ты думаешь, что те ублюдки не смогут вычислить, что мы с тобой знакомы? — У него дрожит голос, и в глазах неподдельное пудовое волнение. — Я не могу с тобой так поступить. И невозможно спросить: «Зачем ты вообще тогда пришел?», потому что если бы нет, то Хосок вскоре сам бросился на поиски Юнги. Он накрыл его ладони своими и кивнул, выдыхая: «Я понимаю». — Но хуже, чем ты поступил, уже некуда. Поэтому я все равно не послушаю. Ты ничего с этим не сделаешь, я знаю, на что иду. Юнги пытается подобрать веские доводы о том, что в Сеуле осталась квартира, там еще не оконченный университет. Он искренне не может понять, какого черта Хосок готов принести себя в жертву, поступившись достигнутым. — Ты мне ничего не должен, дурачок. Но Хосок, обняв его, не дает шанса добавить еще больше глупостей. Он хочет быть с ним, готов рисковать, давным-давно уже все взвесив – еще в самом начале, когда были только опиум и гордыня. Отпускать Юнги равносильно расставанию навсегда, а этого Хосок не допустит. И Шуге приходится смириться, вбив себе в голову, что теперь они точно потерянные, что их мир сужается до микроскопических размеров пылинок, где ответственности - тонны. Они уходят незаметно, пока спят улицы, румянясь рассветом. Хосок оставляет на столе письмо для родителей, где значится, что ему срочно потребовалось вернуться к учебе. Дурацкая ложь во спасение беглым почерком на обычной бумаге. Пимо проводила их до самого хостела, где Юнги забрал вещи, а затем и до вокзала. Хосок прощался с собакой со слезами на глазах, он не мог взять ее с собой и волновался, что та побежит следом, но та осталась на перроне, и в ее понимающем взгляде читалась беспросветная родительская грусть. Глядя на быстро мелькающие пейзажи, Хосок прислонился к плечу Юнги и взял его ладонь в свою. Раньше он сомневался в том, что одно решение способно перевернуть жизнь, не думал, что до такого дойдет: они будут в бегах, попав в неприятности, а за окном снова прольется дождь. Если бы от всего можно было укрыться зонтом, было бы здорово.

***

Маленькие отели на окраинах, дешевые бары, осенняя промозглость и серость, как будто замшелые и мятые кадры сменяются быстрой перемоткой, людские лица стираются из памяти. Хосок привык к минимализму, засыпать на плече Юнги и взял за правило улыбаться ему каждодневно. Хосок листает выцветшую газету в номере и хрустит остатком чипсов. Юнги возвращается хмурым и часто шмыгает носом, хвастаясь подхваченным насморком, бросает мокрую кожанку на спину кресла и садится. Вот уже две недели они путешествуют по стране, запутывая следы, а теперь Юнги находит лазейку, чтобы покинуть ее морем и скрыться в Японии. На словах Хосок вообразил, что это даже романтично, но теперь он жутко переживает – придется всерьез оставить позади практически все. — Ну как? — Он торопится налить из термоса горячего чая и протягивает чашку Юнги. — Отплытие в эти выходные, в субботу. Но… — Юнги осекся, потому что обжег язык чаем. — Чёрт! В общем, проблема у нас только одна. Денег не хватит и на милю. — Сколько они хотят? — Пять тысяч долларов, - устало вздыхает Юнги. — Нехило, да? — Где мы достанем такие деньги? — Хосок округлил глаза. — Торговаться бессмысленно, наверное. Может быть, ну эту затею? Если нас не нашли за две недели, то… — Хосок, не нашли вовсе не означает, что не искали. С деньгами у них и так плохо, Юнги распродал последние радости в виде часов и браслетов, так же поступил и Хосок. Временная подработка в каждом населенном пункте – почасовая и накопительного характера не носит. — Мы не наберем такой суммы до следующей недели, — волнуется Хосок. — Мы в полной заднице, — кривит рот Юнги. Он не говорит Хосоку, что они уже три раза уходили прямо из-под носа «людей в черном», чудом и незаметно, только благодаря его отточенному чутью. Но никто не знает, когда закончится везение, и свистнет шальная пуля. В целом, ему ни разу не спокойно с тех пор, как они уехали, и он постоянно корит себя за то, что согласился на совместное путешествие в никуда. Здесь, в порту, у них тоже есть наблюдатель, которого заприметил Юнги пару дней назад. Поэтому ему сложно объяснить Хосоку важность срочного выезда из страны именно рейсом рыболовного судна, убийственно нелегально и так скоро. — У нас только один выход. Стремительно двинувшись к рюкзаку, Юнги копается в тайном кармашке и извлекает несколько стограммовых пачек с белым порошком. Лицо Хосока искажает ужас. — Толкать дурь? Ты издеваешься? — У тебя есть идеи получше? — хмурится Шуга, кидая наркотики на кровать. — Можешь не кривляться? Я сам все сделаю. Даже понимая то, что альтернатив нет, Хосок продолжает упорно отстаивать бессмысленную точку зрения, но в глазах Юнги полноформатная безысходность, от которой сердце съеживается в комок. — Хорошо, — вымучено отзывается Хосок. — Но что если тебя поймают? Откуда мы знаем, что здесь можно без шума впаять кому-то эту гадость? — Я бывал в местных пабах и знаю, к кому подойти и не облажаться… До этой поры Хосок был уверен, что у них все хорошо. По крайней мере, так безобидно и мило выглядело их странствие. Но теперь очевидно, насколько серьезна кампания побега и как в целом тяжело отрезать себя от родины и семьи. Поэтому когда Юнги повторяет в сотый раз его имя, Хосок не слышит, он отшатывается к стене и прикрывает глаза, часто дыша. Вероятно, принимает решение куда тяжелее, чем простое: «Я хочу быть с тобой». И Юнги не торопит его, достает сигарету и курит. Обвинять Хосока в трусости нельзя: он и так рванул в пропасть без оглядки, цепляясь только за того, кого искренне любит. — Верь мне, Хосок. И тот чувствует, что другого пути нет. Он отбирает у Юнги остаток сигареты на две затяжки и выдыхает дым у самых губ, напоследок вжимает почти прозрачный белый шлейф и не дает Юнги опомниться и набрать воздуха. В поцелуе безумное торжество, возобладавшее над пустотой и смертностью, переломившее лимиты дозволенного. Всегда горячий бессовестный Хосок, всегда попадающийся на одну и ту же уловку Юнги. — Мы как Сид и Нэнси… — усмехается Хосок. — Ненормальные, да? — В этом-то и весь кайф, — Юнги заковывает Хосока в объятия. Они оба согласны хоть на край света, на любые преступления, но только вдвоем. — Как ты можешь похоронить свои амбиции так запросто, а? — Тебе же удалось без проблем еще тогда, когда ты думал, что варить героин – способ забыться. Почему мне должно быть сложнее? И ладно, к черту эту страну и твоих преследователей, давай уберемся отсюда поскорее. Хосок решил довериться Юнги во всем, наплевав и на собственную гордость, и на глубокую привязанность к семье. Он поверил в истину, которую Юнги высекает щелчком зажигалки в темноте: «Бывает и хуже». И в три дня им удается достать нужную сумму. Отплытие намечалось поздним вечером, рыбаки справлялись с последними приготовлениями, а утыканную суднами гладь порта все еще разрывали закатные стоны чаек. Тяжелыми шагами, едва отрывая стопы от сырых досок, Хосок шел по длинному причалу и остановился. Сжав лямку сумки на плече, он смотрит в сторону горизонта и вдыхает солено-мазутный воздух. Ради Юнги или ради себя он так отчаянно пытается быть сильным героем? Ради них обоих. Рано или поздно придется сказать родителям, что их сын растоптал надежды и превратился в жертвенное разочарование, придется признать, что их с Юнги история не мелодрама, но едва ли не трагедия. — Готов? — Рука Юнги легла на плечо. — Почти. Только подышу, — кивает Хосок и отирает уголки глаз. Юнги делает вид, что не увидел, да и ему самому отчего-то непривычно страшно. Падая на дно, он никогда не считал нужным брать с собой Хосока. Авантюра стоит им жизней, игры для взрослых приводят к финишной черте быстрее. И Юнги, по большому счету, нечего отдать взамен на преданность, кроме как обещания защиты и заботы. Седой капитан в дутой куртке крикнул с борта, что пора бы и подниматься, и Юнги хлопает Хосока по плечу, уходит вперед и вдруг жалеет, что не успевает вовремя оглянуться. Краем глаза он заметил какое-то призрачное движение позади, но времени от осознания до пришедшей в действие реальности, полыхнувшей едва слышным свистом, оказалось слишком мало. Через глушитель, в густой толпе снующих туда-сюда людей и без свидетелей. Здесь невозможно было успеть вставить и предупреждающей гласной. Каждая секунда врезалась чужим свинцом в ребра и осыпалась омерзительно медленно. Лицо Хосока внезапно теряет улыбку, он не понимает, что случилось, пока не касается обожженной груди пальцами и не вымазывает их в липкое красное, случайно не размазывает по бледной щеке. А Юнги мчится к нему с криком, который накрыт плотным покрывалом. Хосок хотел бы уверить, что все в порядке, но подкашиваются ноги, рот заполоняет знакомый металлический привкус. Падая на руки Юнги, Хосок цепляется за воротник его куртки, как за какой-нибудь спасательный круг, барахтаясь в воде на последнем издыхании. Он в растерянности, ему жутко и боязно, что сейчас все так нелепо оборвется, а он даже не успеет сказать, как хочется жить. Шуга зовет его по имени, не давая потерять сознание, Шуга зовет на помощь, срывая голосовые связки, и зажимает рану рукой, дрожь от которой Хосок чувствует по всему телу, а потом не чувствует вовсе. — Хосок… Не говори ничего, просто слушай мой голос, слушай! А у Юнги влажные щеки и, если смотреть снизу-вверх через расплывчатое стекло – очень добрые глаза, которые становятся в два раза больше, когда подмечают вдали стрелявшего. И пока Хосока отдирают от рук Юнги, укладывают на носилки, он продолжает смотреть в одну точку, как будто там притаилось самое невероятное чудовище. Оно смотрело из-под черного капюшона и имело отцовские холодные глаза. «За что?». Юнги смог произнести его имя только мысленно и по слогам, пошатываясь. Он даже не смог остановить его, спокойно уходящего прочь, решившего отнять бесценное. Не осталось никакого звука, кроме удушающей тишины и грохота фургона, где заснул Хосок.