Привкус.

Без виски Юнги бы вряд ли смог прийти в себя хоть на йоту. Так он сумел заполнить документы и поставить подписи. После операции доктор сухо сообщил, что Хосок потерял много крови, но его состояние не вызывает опасений, и он обязательно поправится. А Юнги нет. Его каждый божий день будет мучить видение того ошеломленного лица, того густо-красного растекающегося солнцем пятна, преследовать чувство собственной беспомощности перед судьбой. Он доедает себя частями, пока сидит у палаты, обняв колени. И долго не может подняться, чтобы зайти и посмотреть на Хосока, которому обещана была свобода, но подарены четыре хлорированные стены. А если бы что-то случилось на судне, где нет больницы и оборудования? Юнги передернуло. Он возвращается к образу стрелявшего и это, кажется, становится единственным смыслом жизни – выяснить – какого черта он вытворяет, забыв обо всем том добре, что ему сделано. Пуля, предназначавшаяся Юнги была подогрета для Хосока специально. Избран самый верный способ устранения двойной невыносимой болью. В одиночку Юнги бы предпочел сразу же рвануть в воду и не всплывать. Потрачены практические все деньги на лучшее лечение и содержание Хосока, а также на то, чтобы сохранить в тайне его здесь пребывание. Перспектива убраться из страны рассыпалась, у Юнги нет идей, нет сил, и в глазах стоят слезы. Он садится у кровати Хосока и касается его скулы, слушая доказательство сердцебиения через кардиомонитор. — Хосоки-Хосоки... Он сжал его руку, замер и только сейчас заметил, что зубами изорвал себе губу в кровь. И не сомкнул глаз всю ночь, умаялся лишь к утру, когда Хосок смог открыть глаза и слабо улыбнуться, потому что у них есть такой ритуал. И потому, что Хосок боялся никогда не увидеть Юнги, во-первых, если умрет, а во-вторых, если выживет.

***

Несколько недель жизнь Юнги компактно умещается в больницу и раскладывается по улицам, где он пытается отследить убийцу. Его нервозность повышается до бесконечности, когда Хосок задается риторическим вопросом о том, кому могло прийти в голову так «промазать». Юнги не может рассказать ему, раздолбав последнюю веру в человечность. Но ему нравится, что Хосок не видит в случившемся ничего ужасного. — Хорошо, что пуля не прошла навылет, она-то меня и спасла. Эй, не раскисай, в нашей парочке обязательно должно было произойти такое приключение. — Вот бестолковый, — поражается Юнги, разбалтывая суп в тарелке. — Думал о том, что будем делать дальше? Юнги предполагал, что сможет высказать, как волновался и был напуган, но верх взяла прежняя хладнокровность, и стало не до излияний души. — Тебе еще отлеживаться и отлеживаться. — А ты, значит, разгуливаешь по городу и ждешь, пока в тебя попадут? — сердится Хосок. — Я тебя знаю как облупленного, что ты скрываешь, Юнги? — Ничего, — пожимает плечами тот. — Я разгуливаю по городу, чтобы выяснить, каким путем нам лучше скрыться, когда ты поправишься. — Если бы меня хотели убить, их бы не остановил персонал больницы. Выходит, либо ты – единственная цель и убийца притаился, либо... — Ну хватит уже, — перебивает Юнги, — детектив из тебя все равно отстойный. — Да ну тебя, — кривится Хосок, глядя на протянутую ложку. — Ужасная еда, просто ужасная. — Вот тебе и мотивация к выздоровлению, — улыбается Юнги на порядок теплее обычного. На последней перевязке Хосок выглядит вполне здоровым и даже веселым. В конце концов, за две с половиной недели он отлежал тут бока и едва не умер от скуки, он многое переосмыслил. В том числе и глупости прошлого, с точки зрения почти смерти, выглядящие теперь несусветным баловством. Пока они собирают вещи, он старается ничем не выдать иногда стреляющую меж ребер боль и делать все самостоятельно, сжав челюсти, чтобы Юнги перестал глотать чувство вины горстями. Еще страшно беспокоит его угрюмая молчаливость и озабоченность чем-то, но Хосок не лезет с расспросами. Если он сказал, что время ехать - лучше не спорить. — Так и будем бегать с места на место, да? — спрашивает Хосок в поезде. — А что делать-то? — А я хотел Голливуд посмотреть. Он то ли по-своему издевается, то ли старается разрядить накаленную атмосферу, в которой они сопряжены с момента ранения. — Ерунда какая, — кривляется Юнги. — Что там особенного? — Не знаю. Мы могли бы быть там особенными. Юнги попытал счастье улыбнуться, но вышло криво и не по-доброму, скорее, со скорбью. То, что Хосок выкарабкался – огромная удача и увесистый урок на будущее. И Хосок знает, что Юнги не показывает и грамма скопившегося внутри пороха, что он продолжает держаться и стал чаще курить, задвинув идею бросить куда подальше. Он переволновался и не пережил бы второй главной смерти после родителей, она загнала бы его в могилу, и у нее была бы последняя болезненная улыбка Хосока. Между станциями временами - холодно, и Хосок жмется к Юнги теснее, оголенными нервами реагируя на каждый его громкий вздох и шорох вовне. Честно – он боится, но не говорит насколько сильно. У него покраснели глаза, но хорошо, что в окутавшей вагон темноте этого не видно. Не видно, но Юнги почему-то целует его в щеку и укутывает пледом, обязательно ютясь рядом и не заботясь о замлевшем плече. Маршрут не прямой, с пересадками и долгими минутами ожидания, чтобы дорогами завязывать узлы. В другом поезде наутро выясняется, что Юнги почти не спал ночью, он допивает кофе, решая кроссворд в газете, а в пепельнице дымится окурок. Хосоку зябко, он щурится от первого утреннего солнца и слышит стук колес. Их нескончаемый путь спросонок похож на обычную поездку. — Как ты? — от сигарет у Юнги как-то по-особенному хрипит голос. — Бывало и получше, — морщась, Хосок усаживается и смотрит на дверь купе. Там ведь закрыто. — Ты что, вообще не спал? — Не смог. Думал о всяком-разном, знаешь ли. — Например? — Например о том, что мы сейчас сойдем на одной станции, и вся наша жизнь полетит к чертовой матери. Хосоку знакомо это мрачное выражение лица, заранее извиняющаяся интонация, минимум пробелов между словами. Так бывает, если Юнги задумал что-то, о чем готов жалеть, но не рассказывать. Когда веришь человеку - не до того, чтобы копаться в мелочах, и Хосок растягивает завтрак в виде кофе и бутерброда, глядя на редкие кустарнички, мелькающие на кайме бескрайних полей. Небо как будто провалилось вовнутрь, разошлось трещинами, набухло не проливающимся дождем. — Слушай, а мы ведь так и не взяли зонта, — печально напомнил Хосок. Юнги встряхнул головой и усмехнулся. — Еще чего не хватало. И вышли они где-то в пригороде, в полупустом полузаброшенном месте, а неподалеку разрывались о скалы волны моря. Хосок уткнулся взглядом в знакомое небо и вдохнул поглубже выхоложенный воздух. Они подкрепились остатками рисовых пирожков и купили воды, а затем отправились вперед по тропке, петляющей через лес и огибающей овраг, испещренный толстыми древесными корнями. То и дело оборачиваясь к Хосоку, Юнги ждал, что тот хотя бы раз спросит: куда они или попросит сделать привал, а может быть пожалуется на боль, но нет, Хосок упорно улыбается и продолжает идти. Однако, привал сделать пришлось: у Хосока открылась рана, когда они карабкались вверх по крутому склону. Юнги подготовил аптечку, обмыл спиртом руки, и услышал сдержанный вздох только когда отодрал приклеившийся к ране бинт. — Потерпи. И почему-то Хосок уверен, что совет касается всей его жизни. Некоторые рождены становиться химиками или артистами, а некоторым дана ноша терпеть, постоянно и всегда. — Слушай, Юнги… Я ждал подходящего момента, чтобы узнать, куда мы все-таки направляемся. И вот он настал. — Плохо у тебя раны заживают, — ворчит Юнги, ловко справляясь с перевязкой. — Свертываемость крови не очень, — соглашается Хосок, ежась от прохлады. — Не заговаривай мне зубы только. Застегнув Хосоку куртку и сложив аптечку, Юнги страдальчески улыбается. — А ты уверен, что хочешь знать? Мы прощаемся с тем, что было раньше. Нигде в этой маленькой стране нам не будет спокойно. Совсем рядом послышался хруст лесного настила. Хосок вздрогнул, а Юнги ухватился за пояс и достал пистолет. Хосок шокирован: он и не знал, что у них есть оружие и онемел напрочь, когда к ним вышел другой человек в плаще и скинул капюшон, держа на вытянутой руке кольт с глушителем. Сначала показалось, что это какой-то цирк, потому что дуэль между двумя братьями в чаще леса черт пойми где – несносный ляп невидимого сценариста. И Хосок переводит взгляд с одного на другого, попутно соображая, что Чимин вероятно и был тем, кто чуть его не убил. — Я знал, что ты не дашь нам уйти, Чимин. — Извини уж, братишка, — Чим повел плечом. — Извини, что стал ничтожеством. А делать такой уверенный ход – катить к Северной Корее – это круто, хвалю. Но мы могли бы поговорить и без этой поездки. Хосок втянул голову в плечи, абсолютно не узнавая в нынешнем Чимине бывшего мирного парнишку, вытащившего его когда-то из ямы и продолжавшего поддерживать несмотря ни на что. — Эй, Чимин! Он посмотрел на Хосока так, будто совсем его не знает и вернулся к брату, сжав рукоять пистолета сильнее. — Я долго думал, соглашаться мне или нет – быть таким же ущербным как ты, Юнги, — Чим поджал губы. — Ты никогда не ценил того, что имеешь. Тебе было все равно, что тогда остался Хосок хён, ты готов был кончить жизнь самоубийством, и не раз, строил из себя обиженного и несчастного. Но что ты знаешь о несчастье? И все же ты умеешь отстаивать свои права, добиваться желаемого. А я нет. — Поэтому ты решил примкнуть к тем, кого мое существование раздражает? — Не только поэтому. Они взяли на мушку мою мать, сказали, что если я не разберусь с тобой, ее тут же убьют. — Чимин нездорово усмехнулся. — И я снова подумал: почему я такой неудачник? Почему им не пришло в голову взять Хосока? Зато пришло мне. Это был лучший из вариантов, но в последний миг я передумал стрелять насмерть, как меня научили. Потому что Хосок хён такого не заслуживает. Юнги сжал челюсти. Он мог бы покончить с этим прямо сейчас, отомстив лишь за попытку… но какое он имеет право судить Чимина, такого же брошенного ребенка, такого же отравленного? Они перевели дух, Чим отер глаза рукавом. — И ты веришь в то, что твоя мать все еще жива?! — Я говорил с ней пару часов назад. В ее доме двое вооруженных людей. И пока я не покажу твой труп, нас никто не отпустит. Ты сумел испоганить жизнь всем, кто тебя знает, — Чим повышает голос и наступает. — Чимин, прекрати… — просит Хосок, не готовый даже поверить в то, что это не отрывок из дешевого кино, а угрожающая всем троим реальность. — Ты выплатил за меня долг – какая честь! — сплевывает Чимин, махнув оружием. — Сделал доброе дело, да?! Никто не хотел, чтобы ты рождался, ты рос никому ненужным… И хотя бы в этом мы с тобой отличаемся, слава богу. А Юнги бросило в жар, он теряет хватку, опуская руки, и гнусные видения из кошмаров опутывают сознание. Чимин во многом прав, и Юнги давно бы пора поплатиться за свою беспечность, захлебнуться в той ванной, разбиться об асфальт, рухнув с балкона, довести себя до передозировки и перестать мучить окружающих. — Зачем ты живешь вообще…? Почему ты молчишь, отвечай! — Чимин! — кричит Хосок. Юнги зажмурился и упал на землю, когда раздался выстрел. И снова этот страх – элементарно распахнуть глаза. Но Хосок стоит на ногах и крепко держит Чимина за запястье, заломив руку. Вблизи он видит покрасневшие веки и бешеное пламя в радужках. Догадывается, что является тому причиной. — Прекрати немедленно! Что ты делаешь?! Одумайся, это же твой брат, твой родной брат… Чимин становится слабее, меньше, он тает под начавшимся дождем. Все трое цепенеют. Пистолет падает на мокрую траву, и Чим отступает назад, бормоча извинения, как в бреду. Не перед Юнги ему стыдно, а перед Хосоком, ни разу не показавшим спину, но обреченному быть жертвой. — Юнги, ты в порядке? — Хосок тормошит его за плечи и помогает подняться. Но с Юнги словно спустили несколько шкур, он надломлен. И потому его безумие не нуждается в оправданиях. Загнанная в угол ярость находит выход. Он занимает место Чимина и возвышается над ним, тыча дулом пистолета в детское напуганное лицо, ненавидя его так же, как собственное. — Ты… Считаешь, я заслуживаю смерти? Считаешь, если я родился никому ненужным, то меня можно пристрелить как собаку? Только потому, что мне хватило смелости выезжать на гордости, а тебе нет, ты читаешь мне нотации?! И никакие глухие мольбы Хосока не достигают Юнги. Все, чего он хотел: просто быть счастливым. И никто не может отнять у него это право, ни тянущее назад прошлое, ни даже брат, какие бы обстоятельства его не прижимали. — Неблагодарный ты сукин сын, — цедит Юнги сквозь зубы. — Сколько тебе ни помогай - все мало! Из нас двоих именно ты взял худшее отцово качество: трусость, а теперь скулишь мне здесь и угрожаешь прострелить башку? Ты же не сможешь, ты же чертов наркоман… Пока он выплескивает все, что накипело, Хосок поднимает с земли уроненный Чимином кольт. Оружие тяжелое, обманчивое и холодное. Если он не ослышался, Юнги ведет их границе, Юнги хочет похоронить их имена в другой стране, в которой они никогда не смогут вздохнуть свободно и до конца своих дней будут обречены на мучения. Мелькнула мысль, а не покончить ли с этим здесь и сейчас, одним выстрелом. Так удобно и привлекательно, и одновременно невыносимо грустно. Но бессмысленно. Небо расплакалось, размазав землю до грязи. И Чимин, отползая назад от освирепевшего брата, выпачкал ладони. Он видит в его глазах какую-то настоявшуюся обиду, не имеющую отношения к ранению Хосока или прожиганию денег, предательству. Обиду на все сущее за то, что оно выплюнуло его из небытия и не указало верной дороги. Только Чимин не виноват, ему бы спасти маму и вернуться к ней живым… Юнги спустил курок. — Хён… Хён… — Чим размазывает грязь и слезы по лицу, отчаянно глядя на Хосока, обмершего поодаль. — Помогите… — Ты ведь колешь его, да? — Юнги хватает Чимина за руку и велит закатать рукав, где на сгибе локтя открываются взору синие пятна. — Так я и думал. Что еще тебя могло вдохновить… Он прижимает дуло к виску Чимина и плавно нажимает на курок, читая в распахнутых мокрых глазах первородный ужас, ставящий на колени живых. Смерть дышит им в затылки. Чим цепляется за локоть Юнги и лепечет одними губами: «Пожалуйста». И Юнги прикидывает в уме, ценит ли этот щенок свою жизнь или готов запороть ее иглой. Покрывшись испариной, Чимин сильно жмурится и ждет удара, ставящего жирную свинцовую точку. Но удар уходит в землю, распугав птиц. — Если тебе дорога твоя жизнь, твоя мать, прекрати это дерьмо, Чимин. И научись принимать решения сам. Давать такие глупые советы - пожалуй, так и должны поступать старшие братья, верно? Сумасшествие. Хосок опаздывает на доли секунд, а Юнги простреливает себе живот и падает на колени, на бок, отхаркивается кровью. Он максимально обезопасил выстрел, но рассказать Хосоку не может и успокоить его панику и поймать трясущиеся руки – тоже. Все плывет. — Что ты наделал, Юнги… Юнги! Тот надрывный крик, пожалуй, был последним, что слышал лес.

***

Лжесвидетельства о смерти Хосока и Юнги Чимин получил в одичалой тишине. Хосок, отощавший от переживаний, от того, что Юнги в критическом состоянии, протянул ненавистные бумажки. У них оставался один выход – в сторону границы Северной Кореи и военного госпиталя. — Хён, я… — Уйди, Чимин. Забирай и уходи. Надеюсь, у тебя все будет хорошо. Если бы у Юнги здесь не нашлось знакомого, с которым они поддерживали связь и по наркоторговле в том числе, они бы безнадежно и навсегда пропали, их бы даже не стали искать, а став - не нашли бы. Условия лечения таковы, что после Хосок с Юнги останутся на территории чужой страны и будут отрабатывать долг в качестве работников химзавода, так пообещал круглолицый холеный майор. — Все по обоюдному согласию. Иначе – вы понимаете, чем обернется ваше возвращение на родину. Это все, что я могу сделать. Хосок побледнел и уменьшился, недоедая скупой стряпней столовой, где моет тарелки, чтобы попросту оставаться рядом с Юнги. Он не досыпает и крайне мало говорит, потому что его прожигают любопытствующие ненавидящие взгляды. Ему пришлось сбрить виски и надеть форму, выучить новые манеры и напрочь забыть, что был какой-то другой Чон Хосок. Может быть и не был. И когда два раза в неделю по разрешению он может сжимать руку Юнги, лежащему в бесцветной каморке, провонявшей спиртом, он чувствует, как к глотке подкатывает огромный ком, и все разом, лавиной, выходит навзрыд. Приходится зажимать себе рот руками, когда хочется выть от несправедливости, от нескончаемых бед. И травит горечь от остуженного ноябрем ветра, приходящего со стороны дома, такого эфемерного и далекого, как никогда.