Привкус.

Поначалу жилось тоскливо и размеренно. Одна темная комната на двоих, работа с восьми утра до восьми вечера, сон и пресная пища. Из маленького окошка вид на серый дворик с детской площадкой, где изредка, но резвится пара-тройка ребятишек, похожих один на одного. По телевизору однотипные передачи, не смолкает радио, всюду поддерживается культ вождя, а о том, что происходит в мире известно лишь понаслышке. Новые паспорта, новые имена, но друг для друга надорванным шепотом по-прежнему «Юнги» и «Хосок», в такой промозглой темноте извечной экономии, что жизнь измеряется только наличием дыхания. От ранений остались шрамы, но такие пустяковые по сравнению с внутренней опустошенностью, что их практически не замечают, о них не говорят, отсекая несчастья как пройденный урок. После случившихся передряг какое-то время кажется, что именно такой истощающей рутины и не хватало. Очнувшись, Юнги перестал выглядеть всезнающим и храбрым, и Хосок простил ему обыкновенную человеческую слабость. В тот момент, когда Юнги пришел в себя, он чувствовал себя слишком замученным, чтобы улыбаться с натяжкой, он плакал на его плече и не мог рассказать, что им уготовано. А уготовано было многое, о чем Юнги пришлось не раз пожалеть, когда Хосок падал после целого дня, проведенного на ногах, когда проявилась синева под глазами и захрипели легкие от разрывающего кашля. Два месяца испытательного срока, установленного начальством, не позволяли взять выходной и даже заговорить об этом. В отчаянии Юнги сам делал микстуру, шныряя ночами по аптекарским лавкам и выворачивая карманы в поисках монет. Он работал в две смены, чтобы выиграть для Хосока хотя бы день постельного режима, он просиживал рядом с ним душные ночные часы, отслеживая температуру и отжимая холодное полотенце, и продолжал тихо извиняться за то, что они оба почти мертвы. Так проступали черты коммунистического ада, закопавшегося во лжи. Каждое действие отслеживается, каждое лишнее слово может стоить жизни. Опасно выделяться из толпы и смотреть кому-то прямо в глаза. За все предусмотрено наказание. За возможный побег – смертная казнь. Пока Юнги изучает незнакомую страну изнутри, он действительно седеет на несколько волосков и понимает, что его прошлое – песчинка в море, ничего толком не стоящее. Там он мог делать наркотики и не быть привлеченным к ответственности, копить деньги. Тут он радуется каждому выпавшему на обеде лишнему сухарю. Он переоценил свои возможности, и что отвратительно – потащил за собой Хосока. Общение замыкается на товарищах по цеху, с Хосоком разговоры сухие и преимущественно о работе, потому что однажды Юнги находит прослушивающее устройство и медленно оседает на пол, выпучив на Хосока испуганные глаза. Он не думал, что так взаправду бывает. Они учатся говорить взглядами и приходят к выводу, что всегда умели так, по-простому и молча, сцепившись в объятиях. Больше нигде им нельзя и дольше тридцати секунд находиться рядом, чтобы не выглядеть подозрительными. Хосок боялся, что их расселят, но решили держать рядом, может быть из расчета, что так они скорее проколются и дадут повод себя изничтожить. Тем не менее, оба стараются до помрачения, и их переводят в фармацевтический отдел, где снова приходится доказывать, что чего-то они да стоят, помнят, знают. Строгость выглаженных линий на белых халатах, чудовищная стерильность и разные лаборатории, стойкий запах лекарств. Хосока часто тошнит, и он вспоминает опиум и алкоголь с какой-то ненормальной улыбкой. Все-таки бывает и хуже - наступило. Может быть, тогда они жили не так уж и ужасно. По крайней мере, могли выкроить время для страданий. Здесь же страдания расклеены по стенам и улицам, они вмерзли в материю намертво. В таких условиях одно из двух: либо возненавидеть друг друга, либо принять окончательно и смириться. Хосок больше не смотрит с жалостью, но и не ждет от Юнги многого. После того, как тот вытащил его из опасности переболеть бронхитом, Хосок тем более не может выказать недовольства тем, что происходит. Впрочем, недовольства не стало, только едкая разъедающая грусть и подозрительность. А пока они здесь – на этом клочке земли, горюющие в Кванджу родители подносят цветы в память без вести пропавшему сыну. Юнги никто не ищет, потому что единственный, кто мог его потерять, остался с ним. По истечению двух месяцев отношение к беженцам действительно меняется в лучшую сторону, и Хосоку с Юнги как будто доверяют или успешнее делают вид. За примерное поведение и в связи со срочной вакансией Хосоку разрешают отправиться в ближайшую аптеку и занять место фармацевта. А Юнги наглухо закрывается в лаборатории. Они не уходят на работу вдвоем, не возвращаются вместе, и оба чувствуют безмерную тяжесть, потому что их расселяют в разные общежития. Гром среди ясного неба пришел в лице того же майора, и так же скоро удалился. Подавленные, они собирают редкие вещи Хосока, медленнее, чем должны, несмотря на то, что поджимает расписание автобуса. Застегивается молния сумки, Хосок плетется к выходу, а Юнги оцепенел и не движется, только до кровяных полукружий вжимает ногти в ладони. Ничто теперь не поддается контролю. Сморгнув отвратительно-горячие слезы, Хосок скидывает сумку с плеча, и пересекает комнату, обнимает Юнги, что есть сил, вкладывая так много себя, чтобы на одежде Юнги оставался хотя бы его запах. Если не можешь высказать словами, надо иначе, и насколько это труднее, насколько по-настоящему! Хосок всхлипнул и затих, будто пуля дала осечку, и порох разошелся по нёбу горечью, потому что Юнги притянул его за шею и жадно впился в губы, целуя про запас, страстно, нежно, раскаиваясь и боготворя, не желая отпускать. Он смешал все чувства, стиснул Хосоку запястья и оказался прав: он сросся с ним и, разорвавшись сейчас, они просуществуют по отдельности недолго. — Я вытащу нас отсюда, — едва слышно шепчет он на ухо, и Хосок зажмуривается, кивая, стараясь вжиться в этот голос. — Подожди еще немного… Еще один переломный момент, вынужденный. Мучительное расставание. Нет, они смогут видеться, но не так, как даже прошедшие два месяца. Между ними встанет не только долг перед государством, но и банальное расстояние. И созваниваться нет смысла: потому что они не хотят, чтобы слышали их стертые в хрипоту голоса вечно тоскующих, вечно влюбленных. У Юнги не хватает решимости проводить Хосока до остановки, и он прилипает к окну, где худая фигура в бежевом плаще оборачивается лишь на полминутки – помахать и улыбнуться, как это принято давным-давно. И быстро отворачивается, ускоряя шаги, не видя, как ладонь Юнги скользит по стеклу и сжимается в кулак. На уме - адреса, на душе - ливень, Юнги на грани внутренней истерики: он не знает, как выбраться и к кому правильно обратиться за помощью. За сигарету он бы сейчас продал мизинцы на обеих руках. Табак находится сам собой – у соседа-старика, дымящего в подъезде, он хает политику и говорит, что уже много лет ждет, когда его отправят в лагерь или вышибут мозги, потому что «сколько ж можно». — Но я слишком мелкая рыбешка, что с меня взять? — спрашивают проницательные черные глаза, увидевшие шесть десятков подряд. Юнги узнает его: старик - наладчик оборудования на том же заводе, и с этого знакомства он называет его просто «Деда», хотя есть и имя - Хан. Юнги никогда не знал ни одного из своих дедушек, а этим страшным холодным вечером января ему некуда деться, и он соглашается зайти в гости, принимает из жилистых сухих рук чашку какао. Белые шторы, пыльные стеллажи, здесь царит не второй десяток двухтысячных, время здесь потеряло смысл и улеглось узорами в цветастом ковре. Озираясь по сторонам, весь напряженный, Юнги пытается что-то сказать одними губами. Хан догадывается, хлопая себя по лбу. — А! Прослушка, что ли? Вот стал бы я тебя приглашать, будь тут такое! Я их на другую частоту отвел с помощью знакомого, который в этом шарит. Так что не волнуйся, говори все и вся. Но Юнги не говорит, а слушает, как Хан рассказывает о том, что пришлось пережить. Его мать была медсестрой и работала в части на границе с Китаем, там познакомилась с отцом, а он из военнопленных. Помогла ему, а бежать было некуда, жить не на что, одна любовь гнала вперед. — Мы скитались по стране, как шайка-лейка цирковая. Детство у меня – мозаика из разных мест и сотен людей, — кряхтит Деда и сводит кустистые свои седые брови. — Мне не до школ было, всему, что знаю – отец научил, мать – грамоте, а он наукам. Так по чуть-чуть в человека и преображался, на двух языках говорю, когда один не заплетается. А вообще тяжело было, временами совсем несносно, босиком ходили и делили корку хлеба на троих. Когда мне десять стукнуло, вот-вот хорошо зажили, но отца все-таки выследили и забрали: донесла сука какая-то из соседей. Мать не перенесла – сердце, а я и из-под ареста сбежал, тоже поволочился будь здоров, лет десять, наверное, пока не отстали. Он передохнул, шумно задышал, как древний паровоз и заулыбался вдруг, но не насмешливо - с сочувствием. — А тот парнишка, что с тобой… Хосок вроде? — старик прищурился, припоминая. — Хороший он, все время мне сумки до порога доносил, спрашивал про здоровье, таблетки выписывал, пару раз с уборкой помог. И улыбка у него неземная, как у святых бывает, знаешь? Так он куда…? От чужих воспоминаний о Хосоке у Юнги в глотке собрался ком, пришлось подождать, пока рассосется. Юнги почувствовал, что доверять Хану можно, и рассказал все, как есть. Держать бурю в себе и самому быть начальником, советчиком – уже клинически трудно. — Вот оно что… — Деда нахмурился, нашарил за книгами тканевый белый мешочек, развязал узловатыми пальцами и соскреб ногтями табак, призадумался. — Я много книжек каких читал, несмотря на то, что никакой школы не оканчивал. Там было и про такое, про мужскую не дружбу, а нечто большее. Я-то кто, чтобы говорить, правильно или нет? Раз такое есть, значит – правильно. Он мастерит для Юнги знатную самокрутку, а у того дрожат губы то ли от нетерпения, то ли от тревоги. Он сделал глубокую затяжку ядреного, обжег легкие, закашлялся, но потом свыкся, и стало намного проще. Голова блаженно закружилась. — Сдается мне, сроки у вас коротковаты, — напрямую говорит Хан. И дым между ними щиплет глаза. — Что? — ошалело роняет Юнги. — Ну, если вас разделили, то неспроста. Этим собакам настолько делать нечего, что они шарят в чужих судьбах, как паразитные черви, и выворачивают людей наизнанку. Бежать вам надо, пока не поздно. Ты пойми, Юнги, таких, как мы - не оставляют в покое. Если не найдут к чему придраться, то подложат свинью. Вопрос времени. Застыв, Шуга бесцельно упирается взглядом в фоторамку на комоде, где молодой красивый Деда, если такое возможно, стоит в обнимку с женщиной. Хан подмечает объект внимания гостя и пожимает плечами, потирает переносицу. — Моя первая и единственная жена – Джи Ын. — Он ловит вполне естественный вопрос в пытливых глазах Юнги. — Несчастный случай: попала под поезд шесть лет назад. Заполнив комнату молчанием, пронизывающе скорбным, Юнги потушил окурок в пепельнице и спросил, что ему делать. Ни у кого не спрашивал, а тут вдруг. И почему-то не стыдно. — Есть у меня некоторые связи… — задумчиво протягивает Хан. — Но денег на это отвалить придется будь здоров. А таких проклятое коммунистическое гнездо и не платит. Шуга цепляет руки в замок, чтобы справиться со стрессом, начать мыслить холодно и расчетливо, как прежде. — Я на все что угодно пойду, только бы убраться вон. И если вы можете помочь, я в долгу не останусь. — На кой мне твои долги, бога ради! — раскатисто смеется Хан, отмахиваясь. — А какого бога – нет его ж нигде. Ох, ладно, дай мне ночь подумать хорошенько, а сам спать иди, как-никак работу не прогуляешь. — А можно…? — Юнги осекся, поджал губы, представляя подушку, все еще пахнущую Хосоком. Его мало кто читает по глазам, но Хан понял, растянул губы в отечески теплой улыбке и кивнул на диван. — Он чуть младше меня будет, скрипит, так что не ворочайся, а то по лбу клюшкой получишь. Моя кровать недалеко, учти. И Хан направился в другой угол комнаты, хохоча и насвистывая, какой-то неподходящий под гнусные угрюмые декорации, другой. А Юнги свернулся в комочек и заснул. Деда накрыл его пледом и подоткнул со всех сторон, он часто представлял, как мог заботиться так о сыне, если бы они с Джи Ын могли иметь детей. И, наверное, их сын сейчас был бы такого же возраста. — Хорошее у тебя имя – Юнги, — выдохнул Хан. — Его произносишь – и дышится легче.

***

Утро Юнги пахло гренками и яичницей. Деда оказался любителем совершенно уникальной кухни, наполовину корейской, наполовину европейской. — Мы как-то две недели жили с французами в одном доме, они мне про багет, я им про кимчи. И что ты думаешь – мы ели кимчи с багетом, — охотно делится Хан, и Юнги, посвежевший после глубокого сна, искренне улыбается. Зря они с Хосоком не ходили сюда вместе. — Странный ты, деда, тебе эта страна тесновата. — Тут соглашусь, конечно, — подмигивает Хан. — Бедновата – в том числе. Скучновата, — он принялся загибать пальцы. По радио после вполне приятной песни затянулось привычное восхваление вождя. «Ким Чен Ын!» — Тьфу! Провались ты пропадом, — морщится Деда. — Аппетит аж портится. У вас там, в Южной Корее, небось, и песни поновее? Шуга качает головой и ест, рассказывая о своей родине, а после, за чашкой чая, удивительно – с кардамоном – спрашивает насчет главного. — Покумекал я, надо признать, ничего себе так, морщин явно добавилось, — Хан протянул Юнги утреннюю сигарету и посерьезнел. — И план кое-какой наметил. Но ты пока ничего не делай, я сам разбираться буду, мне не впервой. Надо почву прощупать для начала. На работу и с работы - по отдельности, знаю я тут некоторых хитрожопых… Пока Юнги слушал, успел и посмеяться и попереживать. После общения с Ханом ему стало значительно спокойнее, он уверенно провел день на ногах, позвонил Хосоку с рабочего телефона, якобы по деловому вопросу, спросил парой шифрованных фраз о самочувствии. Даже голос Хосока, низкий и теплый, придал сил. Внезапно для Юнги меняется кредо. Все не ради Хосока, а ради того, чтобы они могли быть счастливы вдвоем. Впервые за пару-тройку недель им выпал совместный обед, как случайная встреча двух незнакомцев в установленное время, где Юнги ждет заблаговременно. — Не знаю, стоит ли об этом говорить здесь, — Хосок держит стаканчик кофе, греет пальцы. Юнги сидит за спиной, на другой скамейке. — Но я все думал, чего Чимину не хватает, и пришел к выводу, что он к себе совсем не привык, поэтому тащился по жизни то за счет матери, то за мой, то еще и за твой. Можешь ничего не говорить, я догадываюсь, что ты ему помог, знал о его долгах. Юнги чуть повернул голову, чтобы увидеть хотя бы затылок Хосока, прикусил губу и хмыкнул. — Да, наверное ты прав. Какая теперь разница, правда. — Мы не обсуждали эту тему, потому что она слишком цепляет. И я, конечно, не говорил, что ты молодец. Это наполовину сарказм. — Юнги почти беззвучно смеется, хотел бы он сейчас смотреть Хосоку в глаза. — Я серьезно горжусь тобой, Юнги. Насколько уж я боюсь боли, но после всего, что мы прошли – я научился понимать ее цену. Мы сейчас не мертвые, мы живее всех живых. Он, может быть, специально говорит о чем-то постороннем, чтобы не набросить петли на шеи словами о том, что наболело. Хосок скучает. Выписывает рецепты, помогает всем, кому может, ведет себя тихо и примерно. Но скучает по громкому смеху, дурацким выходкам собственного сочинения и шуткам Юнги, по нему вообще – в целом. — Я думал, ты ушел в запой, — шутит Юнги. — А я, что ты снова пахнешь опиумом. Чтобы не рассмеяться вслух, им приходится синхронно посмотреть вверх, в лазурно-блеклое дно неба, соприкоснуться макушками. — Я очень хочу домой, — Хосок прикрывает влажные глаза. — Мне снилось, что я возвращаюсь, а Пимо лает на меня и не впускает внутрь. А тебе снится что-нибудь, Юнги? На днях он видел сон, но спонтанный и расплывчатый. — Да, но я его плохо помню. Только песок под ногами и морскую пенку. А пенка похожа на героин и если взять в руки – начинает сыпаться, представляешь? — Представляю, красиво, наверное… — Хосок садится вполоборота и просит Юнги выбросить пустой стаканчик. — Будьте добры. Рука Юнги замирает на его руке, и в глазах тает снег, которого так чудовищно мало в этом году. — У тебя есть один покупатель, который скажет, когда наступит весна. Хосок удивленно изогнул брови, но живо догадался: тот самый весельчак Хан, у которого от взгляда Хосока якобы весь артрит исходит на нет. Их сосед. Их с Юнги доверенный связист – будет информировать о возможных встречах. — А-а, знаю. Хорошо бы поскорее. Попрощавшись, они идут в разные стороны и ни разу не оборачиваются. Просто Хосок верит обещаниям Юнги, и не потому что нет другого выхода.