Привкус.

Хосок не смог принять обстоятельства, но смог практически идеально под них подстроиться. Да, тяжело и муторно, а с каждым днем кажется – сорвешься и пошлешь все к чертовой матери. Но он упорствует и борется. Без Юнги особенно цепляется за реальность, за возможность доказать, что он тоже сильный и ни в коем случае не опустит руки. Они по разные стороны одной баррикады, и Хосок приходит к выводу, что раньше жил в доме, отведенном специально для тех, кому еще нет доверия. Что вот теперь он, вероятно, свободен. Потому что там, где сейчас пребывает Хосок, деля комнату с молодой семьей, народ хоть и смиренный, но оживленный, здесь люди чаще говорят и много действуют, и это Хосока начинает успокаивать, но не отменять волнения за Юнги. То, что последний остался в подозрительном доме – доказывает мысль о том, что в нем видят бунтаря и потенциально опасного для государства преступника. А как иначе могли воспринять человека, который раньше был причастен к наркообороту и поступил в госпиталь с пулевым ранением? Поэтому и живут они в разных мирах. Хосок не беспокоится о том, что говорит, он с удовольствием нянчится с соседским годовалым ребенком, общается с его родителями и ходит в кофейню напротив, где очень вкусное пралине на свежеиспеченных ароматных кексах. Парочку Хосок покупает для Юнги, чтобы передать через Хана. — Конечно, передам! — тот берет пакет и хвастается улыбкой, лишенной одного зуба, принюхивается к картонной коробочке. — Чую, тут мои проценты в виде одного-двух однозначно. — Берите, сколько захотите, — одобряет Хосок. В аптеке привычное благоухание лекарств и такая потрясающе тонкая тишина с двумя-тремя посетителями раз в два часа, что Хосок успевает прочесть все имеющиеся в стеллаже соседей книги и сделать краткую запись в купленном ежедневнике. Хан своим появлением разбавляет унылую скуку, и с ним Хосок вспоминает, как звучит собственный смех. — Ну что ж ты унылый-то такой? — старик усаживается на диванчик и корчит моську. — О чем задумался? — Я вроде всегда так выгляжу, — пожимает плечами Хосок. Не место и не время для предположений, но аккуратно спросить можно. — Вы помогаете ему, да? — А то как же, — потирает руки Хан. — Глядишь, скоро ваше солнце будет ближе. У Хосока в груди съеживается мякоть размером с кулак. Этого он и боялся. Юнги не успокоится и будет делать все, чтобы они покинули страну, он не знает и не хочет верить в то, что и здесь можно жить по-другому. Неизвестно, в какие авантюры втянет его Деда. А чтобы убедить Юнги присмотреться к образу мыслей и действий – понадобится личная встреча на нейтральной территории. Хосок отрывает стикер для рецептов и пишет адрес. На прошлой неделе он выезжал туда, чтобы лично доставить таблетки одной старушке и заметил открытую дверь на крышу. Постояв на свежем воздухе пару минут, он и обнаружил заваленную хламом сторожку. — Вот, возьмите, — Хосок подмигнул и отдал бумажку в надежде, что Юнги непременно объявится. — Сделаем-с, — ответно подмигнул Хан. — Наша доставка - лучшая из лучших. На следующий день, собираясь на встречу, Хосок оделся потеплее, вернул у соседского мальца утащенный шарф и отправился на остановку. Вышел не на месте, а за несколько улиц до, чтобы пройти пешком через дворы и обдумать, что и как преподнести Юнги. Холодно и ясно, равнодушное солнце серебрит сугробы и ветер ударяет в лицо. Под ногами хрустит снег, и мерзнет нос, приходится прятать руки в карманы и печально шмыгать время от времени. Если бы все сложилось иначе, и Хосок с Юнги попали сюда при менее компрометирующих условиях, они бы смогли жить не хуже, чем на родине, может быть без излишних удобств и благ технического прогресса, но чисто человечески - да. Хосок скучает по Юнги уже в пути, начинает улыбаться на подходе к подъезду. Зато здесь нет домофонов и можно быть гостем любой из крыш. Как и ожидалось, Шуга уже сидит на табурете в сторожке, перебирает озябшими пальцами, представляя то ли пианино, то ли клавиатуру. Смешная полосатая шапочка, огромный шарф до глаз-полумесяцев, румянец на щеках. Он определенно рад видеть Хосока и встает, чтобы обнять его покрепче. И как будто они оба слеплены из снега – хрустят под руками. Черная парка Юнги пахнет еловыми ветвями, и это кажется странным. — Я боялся, что ты не придешь… — выдыхает Хосок. — Как я мог не прийти, — возражают ему и достают еще один табурет, смахивая пыль рукавом. Присев, Хосок берет Юнги за руки, долго разглядывает, точно надеясь найти какие-то перемены в настроениях. Разговор о том, как живется, но они оба и так это знают. — Зачем ты хотел так срочно меня видеть? — Юнги достает из кармана припрятанную самокрутку и поднимает брови, спрашивая разрешения, на что Хосок машет рукой. — Деда сказал, что ты хмурый стал. Стряслось что? — Да нет… — Хосок замялся, не способный выдавить и половины из продуманного монолога. — За тобой ведь не было хвоста, правда? — Юнги затянулся и глянул в пыльное окошко, затянутое морозной сеткой. — А? Нет, конечно, нет, — занервничал Хосок. — Тогда ладно. Чего ты так напрягся? Здесь это обычное дело. Прикусив губу, Хосок отвернулся. — Юнги, послушай меня. Только не перебивай. Кури себе спокойно дальше. Мы все видим ту реальность, которую хотим видеть, ты же знаешь? Юнги курит и слушает какой-то бред собачий о том, что он попросту в черном списке, а Хосок живет едва ли не припеваючи, что страна на самом деле благоволит и приветствует законопослушных и примерных. Юнги рад, ошеломлен, а потом начинает понимать, о чем на днях говорил Деда. Промывка мозгов работает отменно, Хосока вмешивают в коллективный разум, а он этого даже не замечает. — То есть, только в моем доме прослушка? — недобро усмехается Шуга. — А откуда ты знаешь, что в твоем ничего нет? — Мне сказали люди. Они знают о том здании и его истории. Там всегда жили товарищи «под арест». Вмяв окурок в металлическое дно перевернутого ведра, Юнги тяжело вздыхает. Он чувствовал, что отселение Хосока закончится плачевно. — И ты веришь тем людям больше, чем мне? — Юнги, дело ведь не в том… — Больше, чем мне?! — громко перебивает Шуга, сводя брови на переносице. Вздрогнув, Хосок опускает глаза, заживо распятый. В таком случае поможет только искренность. — Нет. Но то, что Хана за его разговорчики еще не арестовали – красноречиво говорит о том, что вы в гетто для преступников, вас держат под наблюдением, ожидая только момента, когда вы допустите крупную ошибку. Подумай сам! Из Хосока получился невинный и эффективный инструмент. Вот в чем была цель их с Юнги разделения. Искусно вывернутый план пришел в действие. Хосок говорит«вы» с позиции другого, правильного гражданина, он бессознательно тащит к тому же Юнги. — Я согласен с тобой в том, что мы видим избранную реальность, — разжевывая каждое слово, говорит Юнги, — но я не могу поддержать твою идею о приоритете отличного поведения. Хосоки, в твоей голове туман, напущенный для того, чтобы мы либо перегрызли друг другу глотки, либо я как можно скорее дал повод себя утопить. — Ну естественно! Ты всегда ставил себя центром мирового заговора и королем несчастий, Юнги, и ты в который раз не хочешь меня слышать и слушать, — фыркает Хосок. — Потому что на этот раз я чувствую, что прав. В прошлом я притворялся, и мне было уютно в образе лжеца. Теперь на кону наши жизни, как я могу с этим шутить и тащить на себя одеяло? — Не знаю, ты же у нас гений, — огрызается Хосок, приходя в замешательство где-то слишком глубоко, еще безотчетно. — Тебе нравится играть в шпионов и обиженных, тогда как действительность трактует свои правила. Просто признай, что тебе по ним играть не хочется, не хочется быть как все. — Эта точка зрения давно отмерла, не ерунди, — разводит руками Юнги. — Я не сомневаюсь, что и тут можно хорошенько устроиться, получать кайф от факта жизни и как ты сказал – быть человеком. Но правда в том, что мы чужаки, Хосок. И в этой стране к нам никогда не будут относиться, как к своим, чьи бы задницы мы не лизали и чьи бы интересы не отстаивали. Сними шоры с глаз и осмотрись вокруг, в конце концов! Хосок начинает дуться на упрямство Юнги. Убеждать его чертовски трудно, если не бесполезно. — Если бы ты пожил там, где я, ты бы изменил свое мнение. — Вот в том-то и дело, Хосоки, что я не живу там, где ты, — Юнги поднимается, чтобы размяться и согреться. — Не меня отселили, а тебя, хорошего мальчика, поддающегося влиянию большинства. Тебя ничего не смущает? Как же ты не понимаешь, что это проделано спецом для того, чтобы ты оказал на меня влияние. — Боже мой, да что ты несешь! — вспыхивает Хосок, ударяя по коленям. — По-твоему весь мир, что ли, какой-то котел мадридских заговоров?! Может быть и мы тут оказались согласно тайному плану правительства, а не потому что у тебя хватило ума тащиться к границе и хоронить нас заживо?! Не потому что ты упертый баран, который сделает какую угодно глупость, лишь бы доказать всем, что прав?! Прозвучало с едким укором, болезненно, попав в то самое место, которое у Юнги никогда не заживет. Поэтому в натянутой паузе зазвенел лед. Хосок не успел одернуть себя и остановить поток слов, сжался от ужаса. — Прости. Я не хотел, Юнги… — он коснулся его плеча. Юнги посмотрел на него с неожиданно одобряющей улыбкой, хотя глаза заблестели от влаги или от холода. — Я все ждал, когда ты меня отругаешь. Наконец-то это случилось. Даже легче как-то стало, спасибо. Хосок обнял его и воздушно поцеловал в щеку. — Мне очень жаль, что манеру копить все и взрываться в один момент я перенял у тебя. Но ты порешь чушь, и я не отступлюсь от своих слов. — И кто из нас упертый баран? — ухмыляется Юнги. — Оба хороши. Но, пожалуйста, хватит ввязываться в передряги. Я не знаю, что тебе наговорил Хан, но мне с трудом верится, что мы настолько важные персонажи, чтобы быть включенными в организованный и четкий план по самоуничтожению. — Ты недооцениваешь местных живодеров. Прижавшись, Хосок понял, что именно напоминает ему колкий запах Юнги. Так пахнут уже случившиеся неприятности и криминал. — Юнги…? — в его глазах застыл недвусмысленный вопрос. — Только не говори, что ты опять… Так они никогда не заживут нормально, будут скитальцами и отщепенцами на любом участке суши. — Опять наркотики? — Марихуана, — уточняет Шуга и, словно бы прося прощение, стыдливо опускает глаза. Хосок отступил и присел, чтобы коленки не дрожали так заметно. Он пробует сосредоточиться на разглядывании прогнивших досок, но подступившая тошнота не исчезает. Она появляется всякий раз, когда Юнги грозит опасность. Так было в день, когда умерли его родители, или когда он брал на себя роль суицидника. — Ты-то сам что думаешь о том, что вытворяешь? Разве сейчас ты не делаешь все, чтобы тебя поскорее расстреляли?! — голос съезжает на сиплый минимум, Хосок прикрывает веки. — Я не могу понять твоего стремления к тому свету, Юнги, тебя так и тянет туда, а я никак не могу с тобой совладать… И хотя Юнги старается ради их общего блага, совесть все равно хватает его за горло. Видеть, как Хосок страдает – невыносимо. Юнги водит пальцами по стеклу, оставляя разводами: «Прости». — Иначе не выбраться, Хосоки. Я должен попотеть ради нас. Никто не позволит нам жить, как прежде. А я не смирюсь с такими встречами в промерзших каморках, не смогу жить в коробке под слежкой. В другую меня не переселят, нам обоим это хорошо известно. Злополучный Юнги, треклятое невезение. И уже не столь важно, как по-разному они мыслят. Идя сюда, Хосок не претендовал на неоспоримую истину, ему плевать, как и что происходит в государстве, главное, чтобы с Юнги все было в порядке. На стекле под «прости» рисуется: «Дурачок». Хосок обнимает Юнги сзади и дышит ему в затылок. — Делай, что считаешь нужным, Юнги. И знай, что если с тобой что-нибудь случится, мне будет наплевать на порядочность и комфорт, мнение большинства, я без тебя здесь и дня не протяну. И о лучшем признании в доверии Юнги и не мечтал, он пообещал соблюдать безусловную осторожность. Поцелуй, способный согреть, бережливо-нежный, горячие только губы и язык. Затяжная тоска друг по другу запряталась огнями в запястья, опутала грудь и сквозь слои одежды манит нетронутой теплотой. Шарфы распутываются небрежно, пуговицы расстегиваются и почти лопаются от напора, а Юнги разворачивает Хосока к стене, целует в шею и опускает ладони на его ягодицы, вдыхая шоколадно-карамельную слабость, слизывая ее с ключиц. Хосока пробирает до мурашек, не от минуса на улице, от зашкаливающего здесь плюса. И вновь изрезанные клыками губы Юнги, его неконтролируемая страсть, но больше уместная дерзость, когда бы он брал на слабо и проверял, скоро ли Хосок раскраснеется и захочет поставить жирную точку. Он не ставит – чуть слышно стонет. Удивившись, Юнги отстраняется. Безбашенный. Когда успел таким стать? — Как Сид и Нэнси, да? — Юнги застегивает воротник Хосока, поправляет шарф, а Хосок все еще часто дышит и молчит, притаившись. — Мне пора идти. Спасибо за кексы, кстати, вкусно. Хосок улыбается, догадавшись, что за ореховый привкус остался на языке. — Пока. Дверь открывается, впуская неприятно леденящий ветер внутрь, Юнги делает шаг за порог. — Не теряй бдительности, ладно? — бросает он через плечо. — Помни, что ты веришь мне больше, чем кому-либо. Вечером этого же дня, кормя с ложечки соседского мальчугана, Хосок пропускает мимо ушей радио, и застывает, слыша как из квартиры напротив с криками о помощи выводят знакомую женщину. Она работала в кофейне, где очень вкусные кексы с чудесным пралине.

***

В жизни всего двадцать четыре часа. Все остальное – перемноженные на них цифры, обрастающие новой кожей и отмирающие клетками. Какой во всем этом смысл. Если ты не умеешь жить. Если ты ничтожество в собственных глазах, которое ничего толком не умеет. Чимин никогда не отличался сильным духом, только делал вид. В тот вечер, когда ему позвонили и сообщили, что мать в заложниках, а единственный путь исправить ситуацию – убийство Юнги, он собирался покончить с собой. Его прервали. Несмотря на то, что помощь брата оказалась кстати – она автоматически вычеркнула из жизни Чимина единственный интерес: ходить по краю и не срываться, болтаться никчемностью на порванном тросе страховки. Он неделями вынашивал этот план, подготовил лезвие и написал записку, заранее извиняясь перед Хосоком за испорченную ванную. К моменту, когда острие коснулось его запястья, выпустив первую алую капельку, он наслаждался церемониальной чистотой действа и знать не хотел никаких проблем. Не было мыслей о матери, о том, что могло ожидать в будущем, все смешалось воедино, в страстный интерес навернуться в бездну. Чужой город, все еще чужой и холодный, друзей нет, сил выживать – тоже. Чим не искал оправданий, он хотел исчезнуть по факту, чтобы не мешаться. В квартиру вломились трое, схватили Чимина за глотку и сказали, что выбора нет, пихнув дуло пистолета меж глаз. То состояние, которого он так ждал. Кем-то написанный сценарий с последовательным графиком поступков. Наконец-то не нужно решать самому. Самоубийству пришлось быть отложенным. Когда Чимина научили азам стрельбы, а заодно показали возможности героина, и он впервые пальнул в мишень самостоятельно, он почувствовал невероятное могущество, благоволящее сворачивать горы и менять судьбы. Он сразу же решил, что одна пуля убьет Юнги, а другая – его, по очереди. Таким образом, будет спасена мать и освобожден Хосок. На тот момент Чимин еще не знал, что тот бесстрашно последует за Юнги, бросив семью и всякие обязательства. Увидев их вместе на станции, он испугался почти до той степени, что готов был броситься в бега и куда угодно, лишь бы не видеться с тем, кого он спасал, и кто спасал его. Несколько раз Юнги встречался с ним глазами, но не узнавал из-за маскировки, уходил, крепко хватая Хосока за локоть. Чим позволял им, давая время уйти, он мечтал не успевать за ними и опоздать к отплытию рыболовного судна. Следя за ними там, в порту, Чим колебался не одну минуту, но спустил курок. Оставалось только сделать выстрел, вытянув из-под плаща руку. Нужно было раззадорить себя мыслями, разжигающими порох, чтобы осмелиться. Хосок примкнул к Юнги, перечеркнув все то, что сделал для него Чимин. Юнги не вытаскивал его из алкогольной пустоши, не считал бутылки и не укрывал ночами, а Чим был рядом. И у него до сих пор нет ни дома, ни нормальной жизни, ни родной души. Да Юнги и волоса с головы Хосока не заслуживает, поэтому он приговорен страдать, и чем мучительнее ему будет, тем более справедливым окажется проступок Чимина. Выстрела он не ожидал и сам. Разозлился мгновенно, стреляя не в беззащитную фигуру впереди, а в эфемерное существо, в котором сокрыта невысказанная обида и страх одиночества. Он понял, что не целился в Юнги лишь в отчаянную секунду, когда их взгляды столкнулись и высекли искру, когда Юнги закричал беззвучно, но тыча в него пальцем. Чимин очнулся и скрылся в толпе, а после побежал, задыхаясь, оглушенный сердечными ударами. Он сумел добраться до безлюдного тупика, воняющего рыбой, где его стошнило, вывернув все до желудочного сока. И с кислотой во рту, с солью в глазах, он опустился на асфальт, не соображая от головокружения что он еще, если не сплошная боль. До укрытия он добирался не помня себя. Тяжесть от совершенного убийства (а он предполагал, что попал в нужную точку), не дала ни уснуть, ни поесть. Ко всему прочему началась ломка, и мышцы стали разрываться почти слышно, ночь потекла бесконечным потоком дегтя, в составе мук совести и ошалевшего вопля тела, лопающего сосуды. Наутро сопровождающий призвал Чимина подняться тычком носка ботинка в бок, и он, трясясь, возвел глаза полуубитой ласки. Сухими губами немо попросил «лекарство». Несмотря на то, что он не выполнил свою работу, и теперь у него «последний шанс», Чимину стало немыслимо хорошо после инъекции, и новость о живом Хосоке он воспринял с плохо скрываемой радостью. Сужеными зрачками он наблюдал за Юнги, бродящим по улицам озлобленным псом, и мысленно смеялся над его потугами что-то изменить. Решилось: он точно умрет, он ощутит все, что пришлось ощутить Чимину. С мыслью, что все скоро закончится, Чим выждал отъезда преследуемой пары. Ему пришлось нелегко. Без сопровождающего он два раза отставал и чуть не потерялся совсем, потому как внимательность перестала быть его коньком. Стадия его химической зависимости казалась тогда обратимой, но психически он уже понимал, что не слезет с иглы, потому что незачем. Но хоть какое-то удовольствие напоследок. Все изменила встреча с Юнги лицом к лицу. Не столько его слова, сколько действия, серьезные, пропахшие дождем и грязью, порохом. Его глаза излучали неземную уверенность и силу, когда он наставил пистолет и нажал на спуск. В тот миг у Чимина перед глазами действительно пробежала жизнь, то короткое кадровое явление, где оставалась теплота материнских рук, где имели место быть улыбки и отцовские причитания, яркость детских площадок и скрип качелей, и почему-то ванильное мороженое с миндалем. Чим любил его. Звенели школьные звонки и мелькали ленточки в девичьих волосах, плясали огоньки фестивалей, и Чимин вспомнил: однажды он загадал китайскому фонарику сделать его храбрым. Пуля просвистела у самого уха. Слух отказал на мгновение. И все это время Чимин плакал, тая под ливнем, под взглядами Хосока и Юнги, стыдясь своего изуродованного тела, себя самого изнутри. — Если тебе дорога твоя мать, прекрати это дерьмо, Чимин. И научись принимать решения сам. Давать такие глупые советы – пожалуй, так и должны поступать старшие братья, верно? И самые храбрые глаза на свете вдруг с непререкаемым сочувствием взглянули на Чимина, губы растянулись в слабой улыбке, что-то вроде: «Ну и дурак ты, братишка». Юнги пожертвовал собой, и Чим смог нащупать реальность только по звуку истошного вопля Хосока. Их не могли не услышать. Чимин из последних сил, из трусости, отполз вглубь леса и уходил, спотыкаясь, он оборачивался и видел, как Хосок не сопротивлялся рукам солдат, как тряпичной куклой бросили на носилки Юнги. И замедлил шаг, остановился. Хотел закричать, чтобы его тоже забрали вместе со всеми, а потом осознал – не достоин. Чимин возненавидел такого себя, причинившего Хосоку и брату столько горя, а потому шел за процессией солдат с мазохистской идеей быть расстрелянным, как бывает в кино. Как граждане, военные не могли причинить им вреда. Дождавшись, пока скроются Юнги и Хосок, Чимин вышел навстречу судьбе, подняв руки, и попросил о помощи, нарочно падая на колени будто бы от немощности. Ему обработали содранные коленки, дали пищу и кров на одну ночь, свежую одежду. Краем уха Чим слышал, как медсестры обсуждали ранение Юнги, и оно не было смертельным, что успокаивало. И все-таки жгло чувство вины, словно бы Чим был тем, кто стрелял. Какой-то строгий майор в пять утра забрал Чимина из палаты и привел в кабинет, приказал ожидать. Спустя время вошел Хосок, прозрачный как былинка, истощенный, отдал Чимину свидетельства о смерти. Чим не счел нужным благодарить за подобное, он подавился словами, как вишневой косточкой. — Хён, я… — Уйди, Чимин. Забирай и уходи. Надеюсь, у тебя все будет хорошо. В голосе Хосока притихла праведная ненависть. Мог бы он - задушил бы Чимина собственными руками, но он не такой, он наказывал взглядом, вскрывающим чернью из-под влажных ресниц. В Чимине разочаровался именно тот человек, к которому он привязался больше всего. И ужасным было то, что возможности извиниться не обещалось. Прощание навсегда случилось тихо, Чим обронил бессмысленное «прости» на пороге, а выводящий его за пределы таможни солдат никак не мог взять в толк, отчего плачет махонький симпатичный парнишка.