Привкус.

Весна наступала неохотно, накатывала теплом по утрам и промерзала к вечеру. Весну носили на руках, впускали под воротники, а она разевала холодную пасть и оставляла следы негреющего солнца, роняла ночами пушисто-снежные слезы. В полдень талый снег выплакивал грязь в лужи и осаждал бордюры, забивался в трещины асфальта, а после затягивался непрочной коркой внезапных заморозков. Круглогодичные перемены - обычны, а Хосок продолжает ждать перемен, отмечая, что весна подбрасывает ему простуженную клиентуру, повышая спрос на анальгетики и жаропонижающие. С товарами тут горе, лекарства старые, неэффективные, многие из них – просрочены, но спорить с начальством нельзя. Поэтому Хосок старается минимизировать вред и выдавать зачастую гомеопатические препараты. Его тревожит не только запущенность медицины, но и роковой смысл химзавода, где основной акцент сделан на исследованиях «во имя вождя». В аптеке запахло апельсином – это старик Хан принес с собой и угостил Хосока. Когда-то отношение к нему было престранным: Хосоку думалось, что именно Деда подбивает Юнги действовать опрометчиво, но после увиденных воочию арестов Хосок спустился с небес и снова умолк. — Март дикий, конечно, — вздыхает Хан. — Шел вчера на работу, значит, в легких ботинках – ноги вымочил, иду обратно – отмерзли к чертям. Сегодня чихаю, как пушка. — Зато мне менее скучно в межсезонье, — улыбается Хосок, отпустив очередного покупателя. Деда приходит раз в неделю, чтобы не частить. Он одинаково сильно успел прикипеть к Юнги и Хосоку, первого он почитает за сына, второго за зятя. А меж фантазий об идеальной дружной семье, он помогает Юнги вести переговоры с нужными людьми. Наличные откладываются в сейф. Юнги смог разжиться хорошими сигаретами, потому как самокрутки Деды – сомнительное удовольствие, к тому же убийственно крепкое. У них неплохая еда, хорошая одежда, но без вычурностей, потому что на фоне всеобщей нищеты выделяться как-то страшно. Преобладает замечательное настроение, когда они остаются один на один. Первое время Юнги боялся носить на куртке запах травки, но Деда успокоил, сказав, что «это просто елка». С черного же рынка Шуга притаскивает магнитофон и пару дисков с записями современной музыки Южной Кореи, и Хан приходит в такой восторг, что еще пару дней напевает: «Сори-сори». — Где-то на конец апреля рассчитывай, он сказал – в числах двадцатых, потом уточнит, — говорит Хан за ужином, вернувшись с важной встречи, а Юнги зажигает свечи, потому что электричества снова нет. — Чувствую, скоро опять одним воском жить будем. Романтика, мать ее. — Кстати, Хосок говорил, что наш дом – особенный, это ведь правда? — интересуется Юнги. — Конечно, тут же живу я, — смеется Хан и усаживается, беря палочки. — Ну а если серьезно – то да. Это как тюрьма нестрогого режима, но стоит только разок оступиться, сынок, и быть беде. Неслучайно у нас электричество почти бесперебойное, вроде как рисованные блага. Ты видел здешний контингент? Помимо нас с тобой – еще восемь жителей на трехэтажную махину, где такое видано? А уходят отсюда только ногами вперед. — Я догадывался. — А чего еще ждать от страны, подыхающей в собственной гордости? Блокада от западных безумств. И Юнги глянул в окно, где черным-черно, будто взорвалась бомба из ваксы. Улицы не освещаются нигде, потому что по комендантскому часу все уже должны спать и не шляться где попало, что и не предоставляется возможным в условиях природной темноты. — Выходит, Хосока и впрямь решили натравить на меня, промыв ему мозги. — Вовремя вы встретились, еще бы чуть-чуть и местная идеология обратила бы его в зомби. Доверчивый он у нас, блин, — переживает Хан, отслеживает взгляд Юнги, утонувший в слоях оконного стекла. — Да, одна большая деревня, дыра дырой, как надоело-то все, боже мой… Если бы химзавод не пыхтел ради блага нации и во славу коммунизма, этот городишко бы совсем одичал. Шуга знает, что рабочий день Хосока оканчивается в восемь, и он закрывает свою лавчонку, отключая генератор питания и пихая в темени амбарный замок на дверь. Хосок идет по непроглядным улочкам в одиночку, и боится до трясучки. Но сегодня Юнги за него почему-то троекратно волнительно, в груди застрял непроходимый ком – и не растворяется. — Я за водой схожу… — говорит Юнги, хватая ведра у выхода. — Ночью, что ли? Сынок, а ну стой, — Хан хватает его за плечи. — Ты если к Хосоку собрался, то так и говори, а то ведра у меня, знаешь ли, одни, а сама процедура до утра потерпит. Рассмеявшись, Юнги признался. — Да, хочу к нему сходить, — Юнги шарит в рюкзаке и что-то берет в потемках. — Неспокойно мне как-то. — Осторожнее давай. Я бы тебе маяком послужил, сигналя свечкой у окна, но чувствую, что не досижу. — Я все равно скоро не вернусь, не беспокойся, Деда, ложись спать. Но Деда беспокоился.

***

Безлюдно. Жуть берет. Когда ни света, ни голоса, только дряхлые псы рвут глотки на окраине. Хосока бросает в пот, от того, что кажущиеся невидимые буркалы пытливо впечатываются в позвонок, ломая его частями. Он кладет ключ в сумку, напрягая до слез глаза, чтобы не въехать ногой в ямку или не поскользнуться. Дорога в две улицы выучена наизусть, поэтому Хосок предпочитает смотреть под ноги, чтобы ненароком себе не навредить. Обычно он не встречает прохожих, а если да – то крайне редко, и они, как правило идут по стеночке. До поры огородов людям, незанятым на химзаводе, в общем-то, нечем заняться. Ни одного увеселительного заведения, а как было бы здорово, черт побери, услышать чьи-нибудь голоса и музыку! Пока Хосок размышляет о тяготах повседневности, кто-то тянет его за лямку сумки и резко швыряет в проулок, в кучу деревянных коробок из-под фруктов. Занозы въезжают в пальцы. Рефлекторно Хосок закрывает лицо руками и группируется, но его разгибают, точно пластилиновую фигурку, врезают костяшками по челюсти, и приходится сплевывать кровь, выть от страха и из последних сил наскребывать жалобный крик о помощи. — Помогите! Кто-нибудь! Помогите…! Никто не слышит. А если слышит – все равно не придет. Попытка сбежать оборачивается ударом в спину, так что показалось, хребет и впрямь хрустнул. От ужаса Хосок вообще не может ничего предпринять, цепенея под серией ударов неизлечимо больного психопата, проклинающего «иностранных крыс». Он раза в два выше и больше Хосока по габаритам, его тяжеловесная резкая ненависть так больно отзывается сапогами по почкам, так рассекает по животу, а после кулаками по лицу, что он впадает в шок и уже почти не реагирует, когда слышится треск одежды, и слюна из разинутого хлебала капает на щеки. Удушающий перегар и вонь, Хосоки карябает пальцами по грунту, пытаясь выкарабкаться, вывернуться, но не получается. Зажатый в тиски, он беззвучно плачет, стирая в кровь узкие запястья. На нежных бедрах следы точно от наждачной бумаги, красные разводы, этот неизвестный не знает, как это делать с мужчинами, он матерится и бьет Хосока по лицу, как будто обвиняя его в том, что с такой внешностью тот оказался самым что ни на есть мужчиной. Хосок зажмуривается, подавляя приступ тошноты, но она все равно подступает, собираясь в желудке лавой и давя на гортань. Проклятая тишина. Он помогал здесь каждому, давая лучшие лекарства, но никто не помогает ему. Ужаснее, чем быть избитым этой падлой, может быть только изнасилование, и Хосок под давлением страха начинает отключаться, вылавливая отдельные мутные картинки. Когда его переворачивают на живот, безвольного и уже не реагирующего, он запоминает отблеск застывших луж и запах вымерзшей дороги, скрип наглухо закрывающегося окна неподалеку, а затем тупую боль и разламывающуюся поясницу. Хосок успевает подумать, что было бы лучше, если бы его просто порезали ножом, расковыряв кишки. Но только не это, не осквернение тела, не следы чужих грязных лап на коже и омерзительные вздохи, похожие на мычание довольного вепря. Хосок пожелал ему сдохнуть на месте, хотя никогда прежде не желал людям зла. Истерзанный, испачканный, он вдруг замечает приближающуюся подошву высоких ботфорт, и в каждом том шаге читается чудовищная ненависть. Может быть – еще один? Чтоб уж наверняка… Но нет. Звучит легкий хлопок, точеная высечка металлической спички. Неожиданно Хосоку становится легче, насильника отбрасывают прочь, как мешок, а самого Хосока поднимают на руки, бережно запахивают в куртку, целуют в висок, словно бы успокаивая. Непроницаемое лицо Юнги, но подрагивающие обкусанные в кровь губы. Хосок поворачивает голову, узнает человека, его избившего, тот месяц назад приходил за обезболивающим. А теперь у него отвратительное отверстие во лбу, пульсирующее липким потоком. Он мертв, застрелен, он действительно сдох. И Хосок не может осудить Юнги, он вообще ничего уже не чувствует. Его тошнота вскидывается зверем и несется потоком вниз, а Юнги держит его, помогая избавиться от лишнего. И рвота выгребает из Хосока остатки сил, он остается в руках Юнги бессильным дрожащим комочком. И в аптеке, до которой его доставляют в срочном порядке, он лежит уже без сознания, уместившись на узкой кушетке подсобки, как тоненький мальчишка-подросток. Юнги стирает испарину рукавом, налету соображая, чем можно помочь, он зажигает три прихваченные с собой свечки, выгребает из шкафчиков лекарства и бинты, и все летит из его дергающихся бледных рук. Он закатывает рукава и обливает их дезинфицирующим раствором, принимается обрабатывать раны и ссадины, оттирать кровь. Поразительная уверенность в экстремально-ритуальных условиях. Глаза боятся, но руки действуют безошибочно. Внутри Юнги колотится в клетке разъяренный зверь, который просит вернуться в проулок и выпотрошить того ублюдка, развесив внутренности по крышам безразличных домов, а потом сжечь все дотла. Но здесь Хосок, дышащий еле-еле, и нет никого важнее. Нет ни малейшего осадка от содеянного, и Шуга благодарит себя за то, что взял пистолет, что вообще доверился интуиции. Приходится переложить Хосока на бок, найти специальную мазь, обратив подсобку в хаос разбросанных картонок. И тут Юнги уже не может сдержать слезы, они льются сами, пробившиеся на волю, капают на исцарапанное бедро, мешают. Каждый раз, когда судьба приносит Хосока в жертву для Юнги, тот жалеет, что не убил себя однажды. Все зашло слишком далеко. Юнги ждал любого подвоха, но только не подобного, снова бьющего по Хосоку и как всегда ошеломляющего. За него больнее в тысячу раз. Обработанный и залеченный, он прикрыт найденными стерильными простынями, блаженно спит, сохраненный заботливым сознанием. А Юнги сидит на полу и курит, крутя в руке пистолет, размышляет о том, как побыстрее уехать. До конца апреля ждать нельзя: до этой поры убийцу местного насильника вычислят и повяжут, разбираться в том, за что тот убит никто не станет. Вот и аптека. Когда-то Шуга мечтал быть фармацевтом. Скажи ему кто, где он окажется спустя почти два года, ни за что бы не поверил. Необходимо уйти до рассвета, чтобы никто не заприметил, поэтому Юнги закутывает Хосока поплотнее и несет к Хану, обходя вдруг вылезшие из темноты патрули солдат, слепящие фонарями.

***

Чимин снова колеблется, на этот раз то толкая калитку вперед, то снова закрывая ее. Не смазанная, она скрипит, долбя по нервам. Он не знает, зачем он здесь, но ноги принесли его к дому Хосока. Его мать, щупленькая женщина лет сорока, явно прибавила в возрасте и седине после известия о пропаже сына, она идет из магазина с покупками, и Чимин предлагает свою помощь, а та в ответ приглашает его в гости. В доме алтарь с фотографией Хосока, с секущей угол черной лентой. От этого делается холодно. В доме мертвая тишина, на кухне запах кардамонового чая: вот в кого у Хосока то пристрастие. Чимин чувствует себя отвратительным. — Нездорово выглядишь, мальчик, — говорит мама. — Ты, наверное, ищешь моего сыночка? Знаешь его, да? Я сразу поняла. Она читает его как раскрытую книгу и даже не подозревает, что он в какой-то мере причастен к трагедии, а Чим давится чаем и громко кашляет. И если он нарушит ложь неожиданной правдой, кому от этого станет легче? — Да, я знал, вашего сына. — Он такой хороший, такой хороший…. Она сжимает в руке платок, а потом отодвигается, чтобы достать из тумбы испеченное печенье, и Чимину открывается полный вид на алтарь. Рядом с фотографией Хосока еще одна, и курится благовоние. Он немеет, не отрывая глаз. — Это ЧонМин, его отец: сердце не выдержало, умер зимой, прямо перед Рождеством. Это очень тяжело, конечно, но мы с дочерью стараемся не отчаиваться. И мать не предалась слезам, вобрав в легкие побольше воздуха. Она попросила Чимина угощаться печеньем и рассказать, каким он знал Хосока. Чим не лгал, когда описывал его лучшие качества и замялся в конце, оставив место для знака вопроса. Мать заглянула ему в глаза и, крепко схватив за руку, выдохнула: — Я не верю, что он мертв, я чувствую иначе. Материнское сердце не обманешь. Ты тоже так думаешь, ты это мне хочешь сказать, Чимин-а? Он побоялся разрушить ее надежды, не смог выдавить и звука, но она немыслимым образом догадалась, улыбнулась сквозь слезы, приняв именно то, что хотела. Чимин просто один из тех, кто тоже не верит. — Когда-нибудь он вернется домой, и я приготовлю все, что он любит. Ты приезжай почаще, Чимин-а, друзьям Хосоки здесь всегда рады. Она ничего не упомянула о Юнги, хотя именно после его визита пропал любимый сын. Значит, она никого не винит и незачем лишний раз мутить воду. К Чимину в руки попадает записка, оставленная Хосоком перед уходом, она измятая, пялится выцветшими карандашными линиями из белой пустоты.

«Мне нужно поскорее вернуться в Сеул, так что я уехал первым рейсом. Мама и папа, сестренка, я очень люблю вас – и это правда всех правд. Ваш Хосоки».

Чимин вернул бумагу, погружаясь в то памятное утро, как в трясину. Он так же помнит, что здесь была собака, кажется, ее звали… — А где Пимо? — В это время она уходит на станцию, а возвращается ближе к ночи. Каждый день с тех пор, как он ушел. Ждет, когда наш Хосоки вернется. Быть здесь не представляется возможным, и Чимин извиняется на ходу, ссылаясь на срочные дела. Всепрощающие объятия от матери Хосока становятся последним добивающим клином, и от калитки Чим мчится по дороге стремглав, подавляя желание раскричаться. Он сбегает с холма к крутому обрыву над морем, где его крик становится единым целым с шумом волн. Он и не представлял какого масштаба несчастья может повлечь за собой такая престранная штука, как любовь между его братом и Хосоком, любовь роковая и фатальная. Его вины здесь на грош, но тем не менее, усевшись на землю, он плачет за всех них, потому что ему невероятно обидно, что с такими искренними чувствами жизнь обходится крайне несправедливо. Вернувшись в клинику, где Чимин добровольно проходит лечение от зависимости, он натыкается на своего лечащего врача и пугается его внезапного беспокойства и схватившей за шиворот длинной руки. — Чимин, разве разрешив тебе погулять, я имел в виду поездку в Кванджу?! И Чим не ожидает объятий, в которых ему было бы так спокойно и хотелось бы забыться. — Доктор Ким…? — лепечет он, хлопая ресницами. — Эй… У доктора Кима от улыбки появляется очаровательная ямочка на левой щеке, в которую хочется вжать пальчик. — Это часть терапии. Будешь сбегать так – никаких тебе поощрений. За три месяца знакомства Ким Намджун стал Чимину чуть больше, чем братом, он отмечает его успехи, как собственные и так радуется, как не могла и его мать. Он знает обо всем, что произошло в жизни Чимина и все равно не отворачивается, не осуждает, только делает его лучше и помогает встать на ноги. И улыбаясь ему, Чимин думает, что при других обстоятельствах, они бы с Намджуном никогда не встретились и не заинтересовались бы друг другом. И может быть, жизнь действительно куда интереснее, чем кажется. — Что ты теперь чувствуешь, после поездки? — Намджун присаживается у кровати и водружает на нос большие квадратные очки. — Пустоту, грусть, из-за того, что я причастен к смерти стольких людей. — Ты взваливаешь на себя чужую вину, — рассуждает Намджун. — Ты не причастен к решению Хосока, насколько я знаю. Он сам захотел пойти с твоим братом. Простил ли ты себя? Чим отвел глаза, переплетая пальцы. — Ну, я уже не чувствую такой тяжести, как прежде. Скорее – да, чем нет. — Мы добьемся результата на отлично только в том случае, если ответ будет однозначен, Чимин-а. — Намджун сделал пометки в блокноте. — Значит, чего-то не хватает, верно? — Если честно, я много думал над тем, что я могу сделать для Хосока и Юнги, но я понятия не имею, где их искать и чем помочь. Юридически, они мертвы в нашей стране да и за прошедших полгода я понятия не имею, что с ними там вообще стряслось, в том дурдоме. — Ты хочешь сказать, что было бы неплохо попробовать их поискать, верно? — уточняет доктор Ким. — Да, именно так. Намджуну Чимин понравился еще с первого знакомства, тогда это был запуганный мокрый кролик с безысходностью в глазах, пришедший в клинику, как и многие, на последней стадии перед прыжком без парашюта. Но в отличие от других, Чимин настойчиво убедил Намджуна: «Я справлюсь, только скажите – что делать». Чимин становится сильнее, и Намджун счастлив видеть его таким, воспрянувшим духом, снова тонко чувствующим. Его робкой улыбкой хочется наслаждаться, смех хочется слышать ежедневно. Намджун надеется, что это просто профессиональная гордость за пациента и помогает ему исключительно лечения ради, обзванивая хороших знакомых в медицинской сфере. Но поиски Юнги и Хосока оборачиваются чередой провалов, о которых Чимину не сообщается, чтобы его не расстраивать, тем более, что тому удается устроиться на работу и начать жить по-настоящему, вне стен клиники. Намджун заходит в гости, как врач, которому интересен новый быт пациента и начинает замечать блеск в глазах Чимина при каждом посещении. Они ходят по грани допустимых рамок общения, и Намджун мысленно искренне возмущается: в свои тридцать он никак не может позволить себе иметь отношения с совсем еще юным мальчиком. Разница в возрасте в целых девять лет помогает сохранять дистанцию, но не уберегает от навязчивых мыслей. И становится так опасно, что ночи врезаются Намджуну в веки и закручивают волны внизу живота. Он старается уйти в работу с головой. А однажды, взлохмаченный и испуганный, просыпается от звонка, обнаружив себя за рабочим столом в кабинете и, ответив, первым делом выдыхает на автомате: «Чимин-а?». — Десять раз, — говорят ему и смеются. — Какой еще Чимин? Ты меня просил узнать, поступал ли запрос на смену паспортов. Так вот мой человек на той стороне сообщил, что таковой был полгода назад, два южнокорейских гражданина сменили имена. Настоящих не выдают, правда - военная тайна. — Слушай, подожди, я запишу… — Намджун поправляет очки, рыща в поисках ручки. — А те, на которые паспорта выдавались, тебе ведь сказали? Не могли не сказать, ты же в любую щель без вазелина пройдешь… На стикере остаются имена, о судьбе которых Намджуну предстоит узнавать дальше. Он сомневается, что дело сдвинется с мертвой точки, но делает еще несколько звонков другу из посольства, после чего уходит на кухню за чашечкой эспрессо, потому что надо дописать статью к конференции. Чимин говорит, что Намджун уже насквозь пропах кофе. Было бы здорово, если бы улыбчивый мальчишка жил здесь, в квартире, слишком просторной для одного. — Какого черта, Ким Намджун?! — вздыхает он и хлопает себя по лбу. — Очнись ты уже, наконец, и берись за работу. Патология чувства вины, вот о чем ты должен думать! Он охотно взялся за печатание, но несколько раз отвлекался, размышляя над тем, не сошел ли он с ума, фантазируя на тему совместного с кем-то проживания. Такого не было с тех пор, как они развелись с женой, прожив в не совсем удачном браке по расчету полтора года. С ней не сложилось из-за высоких требований и минимума отдачи. Да и у Намджуна сложный характер, но большое сердце, а еще есть пагубное свойство ломать и терять вещи, что вкупе с общей солидностью выглядит как забавная изюминка. Мало кому из его бывших пассий нравилась склонность все анализировать, подмечать и тяжелая работа, требующая огромных затрат энергии и стойкости, а значит, предоставляющая минимум свободного времени. На последней личной терапии, проводимой старшим опытным коллегой, Намджун признался, что стал испытывать дискомфорт от одиночества и расклеившейся личной жизни, он устал без поддержки. Поддержка обнаружилась внезапно, в человеке, который раньше считал себя никем и вырос на глазах. «Чимин-ни» - светит дисплей звонка в пять утра. Намджун отвечает незамедлительно, чудом не выронив телефон из рук.