Привкус.

На него смотрят слишком жалостливо. Пахнет апельсиновой коркой и обезболивающими мазями, бинтами. Деда меняет Хосоку пластырь на переносице и выглядит таким же разбитым, как и, вероятно, он сам, только на нем все взаправду. Рассеченная бровь, губа, опухоли, синяки и многочисленные царапины. Тело невозможно тяжелое, мраморное и одновременно точно раздавленное гусеницей танка. Память предпочла затереть для Хосока пережитый кошмар, поэтому он знает только о факте: его изнасиловали, но как это было и что, в общем-то, стряслось после – он вспомнить не в силах, там помятые черно-белые эскизы, от соприкосновения с которыми жутко страшно и больно. Деда помогает улечься на бок, (потому как сидеть Хосок не может), чтобы было удобно есть и достает плошку с куриным бульоном. Кормит, терпеливо ожидая, пока распухшими желваками Хосок одолеет питательную жижу. — Кушай, кушай, солнышко… — Он чуть ли не плачет, и Хосоку делается дурно, но высказать он не может, слова вянут. Полдня он спит, восстанавливается, а вечером открывает глаза и упирается в Юнги, который осматривает его тело и добирается до пупка, задрав рубашку. Тогда Хосок невольно бьет его по руке и сжимает ноги, бешено мечась по кровати. — Хосок! Хосок! Это я! Успокойся! — Юнги принимает удары на грудь и легонько обнимает его. А Хосок весь в поту и дышит так, что сердце выпрыгивает из-под ребер, грозясь их сломать. — Так резко его лучше не трогать, умник, — слышится вдали голос Хана. — Меня знаешь, что волнует? Он утром так ничего и не сказал. Хосок сжимает ладонь Юнги, отвечая жестом, что доверяет ему, узнает. — Ничего, скажет. Не все сразу, — он гладит его по голове, даря слабую улыбку. — Скоро мы уедем, Хосоки, скоро все будет хорошо. Может быть и будет, Хосок не уверен. Целую неделю, пока он пребывает в пограничном состоянии между сном и бодрствованием, с ним в основном сидит Хан, и Хосоку интересно – как так, ведь он должен работать. Тогда он берет тетрадь и карандаш, записывает вопрос, рука сечет кривые линии, но вполне разборчивые. Деда, как и Юнги, уже понял, что Хосок не говорит, но все прекрасно понимает. — А, это. Так химзавод закрывают, хотят только один исследовательский корпус оставить, вот я под сокращение и попал. «Когда мы уедем?». — Юнги говорит, на этих выходных. Он очень постарался, чтобы это осуществить. Так что поправляйся давай. Смиренно вздохнув, Хосок откладывает тетрадку, он ходит по комнатушке туда-сюда, безвылазно торчит в четырех стенах с тех пор, как его принес Юнги. В качестве уборной – утка, которую Хан выносит безропотно и даже шутя. Он вообще старается как можно больше разговаривать с Хосоки, жестикулировать и шутить, не оставляет его надолго одного. Иногда Хосок встает у окна, смотрит на линию горизонта. Она кажется ему самой идеальной, ровной, обнадеживающей. Не говорить оказывается странным, но мысли Хосока пребывают в полном порядке, просто в какой-то момент не могут дойти до звука, теряются и исчезают. Он еще более привязан к обществу родных людей, и поэтому Юнги спит с ним рядом: Деда уступил им кровать. Хосок забирается под бок и, скрючившись, утыкается макушкой в грудь Юнги. Шуга как-то привыкает называть его: «Солнышко», как Хан. И все, что они делают – пытаются вернуть хотя бы ту ангельскую улыбку, не говоря уже о голосе. Хосоку в разы спокойнее, когда Юнги рядом, с ним надежно и безопасно. С наступлением темноты Хосоку важно быть укрытым его объятиями, по-другому – охватывает первородный ужас. В остальное время Хосоки занят чтением или готовкой, он эмоционально тих и напоминает живую куклу с очень умными проницательными глазами. Пока он спит, Юнги проводит пальцами по его губам, и словно пытается стереть немоту. Но она никуда не уходит. Что же касается самого Юнги, он считает нужным сохранять спокойствие и вселять Хосоку уверенность, нежели раскаиваться и выглядеть унылым. Благодаря связям Хана и уже его собственным, дело об убийстве так и остается загадкой и большой новостью, обсуждаемой всеми вокруг. Постепенное свыкание с действительностью проходит этап всего в две недели после происшествия, и этого катастрофически мало. Еще не сошла масса синяков, как Хосок уже помогал Хану заворачивать в фольгу бутерброды в дорогу, а Юнги курил, весь на нервах, и ходил из угла в угол. — Силы бы поберег, — рекомендует Деда, и Хосок кивает, соглашаясь. А у них намечается серьезный маневр. Приедет вроде как правительственная машина с подставными людьми, их по легенде отвезут к границе для разборок, но на полпути высадят и передадут контрабандистам, везущим наркотики из Китая в Таиланд. Уже оттуда Юнги планирует отправиться домой, ну или куда угодно, лишь бы не оставаться здесь. Двигатель зарычал под окнами, все переглянулись. Натянулась ниточка, которой вот-вот предстояло оборваться. — Посидите на посошок, что ли, со стариком, — сердечно просит Хан. Хосок, которому Юнги специально купил толстый блокнот и маркер, написал: «Почему он не может поехать с нами?». Юнги разводит руками и просит показать запись. — Ох, ну что ты, Солнышко! — кряхтит Хан. — Куда ж моя старая дряблая задница полетит, ты чего? Хватит мне уже на веку перебежек, отбегал я свое. А Хосок стирает пальцами уголки глаз и шмыгает носом, Юнги приходится приобнять его. Они сидят, наблюдая друг за другом, связанные одной болью, раненные, вымученные. Хан по-отцовски тискает их в объятиях у выхода, ерошит волосы и выдыхает с чувством: — Ну все, катитесь-ка вы вон! Не люблю прощаться! И к машине вас провожать не буду, сами дойдете. Помашу вам в окошко лучше. — Спасибо, Деда, огромное тебе спасибо! — Юнги чувствует, что сейчас заплачет, но сдерживается. И, взяв Хосока за руку, спускается по лестнице. Они стараются не оборачиваться, чтобы не видеть, как старик утирает промокшие редкие ресницы белым платочком. И стоя на улице, ждут, пока в проеме окна объявится Хан. Водитель просит поторопиться, а Юнги огрызается, что это его личное дело и деньги. — Покурю и поедем, — выигрывает он время. Но Деда не выглядывает и спустя десять минут, и кажется, что шалость вполне в его стиле. Хосок обеспокоенно топчется на месте и все-таки срывается, вбегает в подъезд, а Юнги - следом. Деда не заперся, он лежит на кровати, будто прилег отдохнуть на пару минут и глубоко заснул, но сморщился и стал в разы старее. Хосок трогает его шею, прижимается к груди ухом и оборачивается на Юнги со слезами на глазах. Шуга опешил, но он знает, что это значит, отворачивается, прикрыв лицо рукой, его обдает скорбью из большой лохани, стягивает грудь прутьями. Хана настигло то безрогое чудище, пожиравшее его желудок несколько лет подряд, он упомянул о нем как-то вскользь между шутками. Пока у него были силы сопротивляться, он не придавал ему значения. Но вдруг они кончились, иссякли. Так нечестно, не надо, надо было возвращаться, лучше было не знать и не видеть... Хосок подводит Юнги ближе, чтобы тот сквозь марево в глазах увидел в руке Деды диск, принесенный в подарок. Там была его любимая «Сори-сори». — Дай мне пять минут, Хосоки… — Юнги садится на колени и шепчет что-то вроде извинений, что все так не по-человечески. Нацарапав на листке послание об умершем, Хосок подсунул его под дверь соседки и силком потащил Шугу за собой, потому что они должны ехать и оставаться дольше никак нельзя. В пути Юнги молча курил, оставив на память в кармане самокрутку Деды и, крепко сжав ладонь Хосока, понимал, что ненавидит прощания еще больше из-за того, что никогда не знаешь, какое из них окажется последним.

***

На северной границе с Китаем Юнги и Хосок оказываются беззвездной ночью, их перевозят в больших деревянных ящиках, а после двухчасовой встряски выгружают и помогают выбраться. Подав Хосоку руку, Юнги с улыбкой говорит ему, что Северная Корея, их кошмар наяву, позади. А вокруг огоньки аэродрома, и Хосоки любуется ими, дыша полной грудью. «А почему мы не можем остаться здесь?». — Это незаконно, — поясняет Юнги и целует его в висок. — Вылет утром, давай хорошенько поедим и выспимся. И какой-то бородатый американец ведет их в ближайший отель, кидает в руки ключи и показывает жестом большой палец вверх, за что Юнги благодарит на корявом английском и получает какое-то указание. — Сейчас бы твои лингвистические навыки пригодились, — сокрушается Юнги и морщит лоб, вспоминая перевод, но Хосок успевает написать его в блокноте. «Будьте готовы к семи утра». — Молодчина, — хвалит Юнги. — А я и сам знал. «Ну конечно». — Серьезно говорю! Просто проверял тебя! «Врунишка ты, маленький хён». Но в номере, после приема душа, который кажется невероятным достижением технического прогресса, они возвращаются в состояние подавленное. Уставшие после дороги, но больше – грустные. — Я никогда не думал, что застану его смерть. Кто бы сказал, что у него рак? Деда держался молодцом, я мало к кому так привязывался. Такой пустоты я не испытывал даже после смерти родителей. Наверное потому, что для них я всегда был обузой. «Хан прогонял нас, потому что знал, когда его час, вот только выглянуть в окно действительно забыл». И внимательные глаза Хосока подернуло пеленой, он прижался к Юнги, и они оба провалились в сон-забытье, наконец-то пропитанный свободой или ее иллюзией. Хосока волнует то, что он не может донести мыслеформы фразами. Раньше было просто. Удивительно, как этот дар – говорить – не ценится при его наличии, как он используется зазря и впустую. Зато Хосоки научился правильно молчать, изучив диапазон голоса Юнги вдоль и поперек, он знает даже то, как часто тот дышит злясь или одобряя. Но прикосновений Хосок боится, и даже Юнги не может трогать его ниже пояса или целовать в губы – только в щеки или виски. В салоне самолета руки Хосока случайно касается стюардесса, и его снова кидает в жар, по телу пробегаются разряды, и он начинает хватать воздух ртом, задыхаясь, а Юнги прижимает его к себе и просит подать воды, шепча слова утешения. Перелет первым классом обеспечен исключительно благодаря прошлым знакомствам Шуги и новым паспортам. Подсобили именно те люди, которым он помог перед завалом империи, на которую работал. Конкуренты оказались честными ребятами, согласившимися оказать всестороннюю поддержку при первом же звонке. — В Бангкоке все будет отлично. Посидим там тихо недельку-другую, а потом – домой. Хосок писал что-то, а потом зачеркнул, уткнулся в новый телефон, вспоминая, что к чему. Он хотел спросить, нельзя ли будет потом позвонить матери, но решил, что это ненормально – восставать из мертвых по сотовому, будучи за тысячи километров от дома. И только спустя секунды сообразив, что он ведь и сказать-то ничего не сможет. В иллюминаторе море из парного молока облаков и ясная голубизна. Что Хосоку, что Юнги, быстро надоели телефоны, и они решили просто красиво помолчать, надеясь, что пройденные испытания закончились. Хосок посмотрел на Юнги щенячьими глазами, словно не понимая, как он может любить немого и оскверненного. — Не смей думать глупостей, — одергивает его Юнги. — За нами наблюдает Деда, который в нас верит. Хосок замирает и улыбается как-то безрадостно. Наверное, разучился.

***

Арендатор поднял ежемесячную плату за квартиру, которую снимает Чимин, и потребовал срочную доплату. И тот, не зная, к кому еще обратиться, позвонил Намджуну. В пять утра и боясь, что это не только неэтично, но и бесчеловечно. Но Намджун как будто ждал звонка и бодрым, пронизанным кофеином голосом, уверенно заявил, что разберется со всем часика через два. Намджун разобрался: пригрозив злосчастному владельцу статьей за действия, не указанные в договоре. И Чимин заулыбался до ушей, гордясь старшим. — Вот это да! — Учись отстаивать свои права, Чимин-а. — Ага, приму к сведению, хённим. — Он пожал ему руку, и Намджун приятно обомлел, найдя маленькую ладошку невероятно привлекательной. — Как думаешь, смогу я поступить на юридический факультет? Хочу заочно. — Если обещаешь самому себе прикладывать максимум усилий – берись и даже не спрашивай. Дерзай, — Намджун потрепал младшему шевелюру и задумался, стоит ли говорить… — Слушай, Чимин-а, я тут напал на след твоего брата. Чим приоткрыл рот от удивления. — Правда? — Да. Намджуна ожидала бурная реакция в виде кидания на шею, и Чимина пришлось нехотя, но по правилам личного пространства, отклеивать. Подробностей хоть и мало, но и им Чим несказанно обрадовался. — Только теперь, если хоть какие-то новости, неважно – плохие или хорошие – пожалуйста, сообщай мне. — Разумеется, — заверил доктор Ким. — Эспрессо, — потянув воздух, угадал Чимин, и Намджун закивал. — Не зря я работал официантом. — И зря не работал следопытом, — пошутил Нам и попрощался. — Сеанс в четверг, в семь, не забудь. Но Чимин не только не забывает назначенных сеансов с доктором Кимом, но с некоторых пор и готовится к ним, придирчиво подходя к выбору одежды и духов. Ему нравится, как Намджун смотрит на него и старается выглядеть интеллигентно в любой ситуации. На его виляния перед зеркалом перевезенная опять-таки при помощи Намджуна матушка говорит, что зря он не родился девчонкой. Чим кривляется и слышит, как за спиной растут крылья. Намджун одним своим существованием делает его счастливым. И это не странно – он взрослый и умный, делающий успешную карьеру психотерапевта, он разбирается во всем на свете, он очарователен для Чимина и притягателен как первородный грех, он надежен. Намджун же, стоя на светофоре в центре города, бьет пальцами по рулю и думает, что если так продолжится, придется отказаться от консультирования Чимина: слишком уж очевидным становится личный интерес. Независимые источники приносят Намджуну порцию новой информации спустя недели. По северокорейским именам Юнги и Хосок проживали не самую лучшую жизнь при химзаводе, который нынче практически закрыт. В какой-то момент они напрочь исчезли и, по словам соседки – никто не знал их больше, чем какой-то умерший дедуля. Следы обрывались, а Юнги и Хосок числились в группе разыскиваемых по стране. Намджун предположил, что им, скорее всего, удалось сбежать. И Чимин согласился, подчеркнув, что его брат не из тех, кого возьмешь голыми руками. — Но вопрос теперь в другом: где они сейчас? — вздохнул Чим. — Есть у нас шанс узнать? — По моим источникам – уже точно нет, извини. Намджун не подкидывал идей, но Чимин вдруг как по щелчку пальцев догадался, куда ему обратиться. Он ведь знает, на кого работал Юнги и знает, кому из конкурентов помог. Даже в лицо. Его осенило так, что он мгновенно попрощался с Намджуном и выпорхнул, хлопнув дверью. И Намджуну это ничуть не понравилось.