О бытности неигровых персонажей

Пасторальное небо Адена способно было вызвать сладкую негу у самого искушенного поэта. Мягкая изменчивость красок, легкая дымка облаков, плавно переходящая в незамысловатые пушистые волны. Идеальное небо, изученное вдоль и поперек, неизменное и уже опостылевшее до самых рогатых чертей. Порою в них верилось гораздо проще, нежели в застывших статуями Богов, глядящих с высоты постаментов. Черти охотно устраивали мелкие пакости людям. Не даром то тут, то там, на людных улицах деревни Говорящего Острова слышалось раздраженное, недовольное, запальчивое либо вовсе отчаянное «Черт». Уж он то не прочь был заглянуть в человеческий мир, в отличии от тех же Богов, высокомерно пропавших и не соизволивших даже побеспокоиться об изменчивости небесного полотна. Говорят, в каждом уголке Адена небо разное. Только какой толк от этих знаний-слухов, если выяснить их на практике не представляется возможным. Ни-ка-ко-го. Вот и остается, стоять да чихвостить создателей этого выверенного, до последнего квадрата земли, мира. Человек, позволивший себе столь нелестные рассуждения, стоял у поворота на главную площадь небольшого, нов полнее себе процветающего городишки, с незапамятных времен оставившего за собой наименование «Деревни». Вольнодумец был молод, и, пожалуй, хорош собой – насколько позволял судить о внешности тяжелый шлем с поднятым забралом. Закованный в доспех городского стражника, отмеченный капитанскими привилегиями, он стоял здесь с незапамятных времен возникновения мира, опираясь на извечную алебарду и глядя, на проходящих людей, устало и чуть насмешливо. Как может смотреть только сторонний наблюдатель, знающий то-то наперед. Вот из редкого, но от того не менее безликого потока путников отделилась фигура. Приблизилась и застыла, молча ожидая развития событий. Новый виток бесконечного круга. И стражник подчиняется отточенному сценарию, играя свою роль без промедления: - Могу я попросить Вас о помощи? У одного из пойманных разбойников мы нашли книгу со священным писанием – передайте её в церковь. Вот и все, просто и буднично. Герой принимает задание и кладет в сумку истрепанный фолиант. Идти ему не далеко, храм – величественной обителью веры возвышается в пределах видимости, чуть ниже по мощеной булыжником улице. Дальнейший расклад – тоже известен. Герой узнает, что книга – давно утерянная реликвия и что бы познать е могущество необходимо собрать недостающие страницы, затерянные где-то в горах. Даже со своего поста капитан видел выбеленные вечным снегом грозные пики, лежащие за рекой. И дальше Герой никак не связан с началом задания. Вот оно – единственное предназначение капитана, не имеющего даже имени, кроме короткой форменной надписи Страж, заменившей все обращения. Герои. Люди приходящие в город в поисках славы. Некоторые из них юны и наивны, иные же возвращаются уже в сотый раз, сменив сотню жизней и воплощений – все они в начале пути. Избранные, идущие одной тропой славной победоносной истории. Вольные решать сами за себя. Легко играющие в эту жизнь, переживающие свои склоки, драки, интриги и романы. Страж четко осознавал – он неигровой. Единственной его задачей было стоять на одном месте, изо дня в день, выдавая одинаковые поручения бесконечной череде героев. Вся его жизнь состояла из одних и тех же событий, повторяющихся фраз. Едва ли пары десятков слов. Неигровой – словно приговор. Страж стиснул пальцы на отполированном древке. Раньше это осознание не приносило дискомфорта. Жизнь шла своим чередом и он был не прочь исполнять возложенные на него Богами обязательства. Так же как и распорядитель у фонтана, как Помощник Новичкам у Гильдии, как Мастер Перемещений у колодца во внутреннем дворике церкви, даже как глупая кудрявая девушка с коринкой полной цветов – только и делающая, что мерящая шагами площадь. Все они, от кузнеца до торговца в лавке с зельями (той самой, возле которой замер Страж), абсолютно все исполняли свои неигровые роли. И пожалуй, чувствовали себя счастливыми от тихой размеренной жизни – у них существовал свой уклад. Вон Быстрый Кайл, вечно бегающий в поисках своей собаки – ловко пользуется предоставленными ему маршрутами, передавая мелкие посылки и письма от одного жителя к другому. Дурнушка с корзинкой походя выменивает цветы на ленты или другие приятные безделушки, иногда подбирает что-то занятное, оброненное Героями в суматохе. Кузнец и целитель, оба из открытых домов-лавок, обмениваются товарами через сундучки прописанные в их общем геройском задании. Случались ночи, когда все Герои покидали город и тогда наступал блаженный отдых. Жители перекрикивались на улицах, неспешно занимались своими делами на отведенных им для передвижения участках. Раньше стражу было все равно, что Мастер Перемещений может гулять по церковному саду, а Распорядитель получал в свое пользование всю площадь. Стражу всегда хватало собственного места, два на два шага. В такие ночи он садился на мостовую, выпускал из рук алебарду и снимал шлем, кладя их возле себя. Он сидел, устало прикрыв глаза и смотрел на звездное небо. Такое же неизменное, как и дневная бескрайняя синева. Только однажды это все превратилось в фарс. И оставалось им до сих пор. Болезненным, даже больным, бесконечно уродливым беспомощным чувством собственного бессилия. Всего один человек заставил Стража почувствовать – как глупа их игра в свободу, как наивны мечты, как слепы ожидания. Страж понял, что значит желать и быть не в силах заполучить. Так отчаянно стремиться и раз за разом разбирать себя о невидимую преграду, до сорванного голоса кричать, пытаясь перейти заветную черту второго шага, быть готовым отрубить себе обе ноги и ползти вперед, цепляясь за камни, из последних сил отдавая себя отчаянной надежде и порыву – приблизиться к заветной цели. В ту свободную городскую ночь из Гильдии доносились голоса бардов, тихие, вкрадчивые, манящие перезвоны струн и переливы мелодий. Шепчущие молитвы уставшим душам они далеко разносились в ночной тишине. Именно тогда на пороге храма появился он. Человек, показавший Стражу прутья их клеток, выкованных теми самыми Богами, которым поклонялись в той церкви. Застывший на границе света и тьмы, не пытающийся преступить запрета, существующий в отведенных ему границах, он был столь прекрасен. Впервые Страж увидел того, к кому день за днем отправлял Героев, владельца старого фолианта. Церковника Эмиля. И ночь та была черна, как глаза служителя Богов. И жизнь стража с тех пор стала переполнена той же жгучей, невыразимой тоской, что увидел он тогда в тех глазах. Ведь теперь он знал, чувствовал, там за небольшим церковным двориком, в свете гимнов и молитв, в хладе храмовых колон, стоит человек. Длинные волосы рассыпаются по его плечам пролитым золотом, струится по мраморному полу свободная ряса священника. Ночами он подходит к стрельчатой арке дверей, стоит, не в силах преступить отведенную ему черту, покинуть эту юдоль божьего гласа. Он стоит, озаряемый светом факелов, осененный прозрачным лунным сиянием, и смотрит тяжело, будто ему действительно больно. Словно просит прекратить этот фарс, эту игру в жизнь, что никогда не будет им позволена. Но Страж не в силах остановиться. И только они двое знают, что к каждому священному писанию капитан стражи прикладывает собственное письмо, адресованное только церковнику, не доступное глазам Героев. Иногда после этих писем он и вовсе не показывался из храма, иногда напротив вместо ниши в тени колонн занимал место в центре широкого арочного проема, как в тот первый раз, когда Страж увидел его. Четко очерченная фигура в широких ниспадающих одеяниях на фоне слабого внутреннего света церковных свечей. Бывало, что Эмиль смотрел на Стража пристальным, долгим взглядом, но стоило тому посмотреть в ответ, как церковник поджимал губы и порывисто развернувшись, уходил. Страж отдал бы все, за право быть рядом. Только вот у Стража ничего и не было, да и Боги не спрашивали, хочет ли он с ними торговаться. Страж отдал бы все за право узнать его мысли, услышать его слова, понять его чувства. Но Эмиль ответить не мог. Обратного задания нет.