О бытности неигровых персонажей

С самого утра Стража преследовало странное предчувствие. Не то что бы дурное, но тревожное и отчасти действительно недоброе, как бывает перед неизведанным будущим. Откуда это чувство было известно капитану, чья жизнь была расписана от сотворения мира и до его конца – оставалось загадкой даже для него. На первый взгляд – все оставалось неизменным. Так же как и всегда лежала на мостовой пепельно-серая дворняга, своим окрасом напоминавшая Стражу о цвете его собственных волос, так же безостановочно стучал молот в кузнице, шумел фонтан, пели птицы и ветер доносил гул моря с побережья. Разве что Героев в городе оставалось не так много, но и это единичным явлением не являлось. Затишья случались. Все как всегда. Для Адена величайшим потрясением стало бы и лишнее облако на горизонте – так выверено текла жизнь, ниспосланная Богами. Страж прикрыл глаза, жест усталости, насколько может устать тот, кто не спит и не нуждается в пище, способный веками не двигаться с места. Только вот от душевных тягот подобная стойкость не спасала. Ничто не могло спасти. Он вряд ли вообще должен был их когда-либо испытать. Если бы не Эмиль. Безотчетный, скорее инстинктивный, нежели осознанный, взгляд в сторону храма. В дверном проеме никого. Как всегда при свете дня. Тихо и пусто, внутри и снаружи. Незыблема Божия обитель, скрывающая сына Всевышних. Должно быть лучшего из сыновей, самого совершенного. Золотые волосы, алый подол, тонкие пальцы, надменный, насквозь прошивающий взгляд. Воспоминания полоснули заскорузлой болью. До шума в ушах, содрогнувшейся земли и мигнувшего, словно старая лампа, неба. По лазурной глади небосвода прошла белая полоса. Затем ещё несколько. Будто круги на воде. Все чаще и чаще. Судя по вмиг наступившей тишине – это видел не только капитан. Он тряхнул головой, призывая назад помутившийся рассудок. Даже такой безнадежно влюбленный идиот как он, способен был отличить собственные бредни, от явной и вполне реальной чертовщины. Где-то на задворках сознания шепот интуиции перерастал в обезумивший вопль, точно так же как назойливый писк в голове, становился звенящим колоколом. Полыхнуло зарево. Уже не понять, только у него или для всех. Во рту появился металлический привкус, из носа потекло что-то вязкое и горячее, стекая по подбородку, оглушительно громко капая на нагрудник. Бесполезная алебарда упала поперек улицы. Страж механически, не задумываясь, наклонился её поднять, но так и замер с вытянутой рукой. Улицу словно выключили, заморозили заклятием времени, превратив Героев в ледяные фигуры. Они застыли живыми памятниками самим себе, кто где, кто как. На ходу, в беге, присев подобрать выскользнувший свиток, поправляя шляпу, копаясь в сумке, поправляя оружие. Их словно… выключили. Громкий лай разорвал оцепенение. Пес, до этого смирно лежавший на положенном месте – вскочил и припустил наутек, в ближайшие кусты, откуда слышалась вновь возобновившая трель соловья. Страж тупым, немигающим взглядом смотрел на прямоугольный клочок земли, где до этого момента испокон веков лежал пес и не мог поверить своим глазам. Убежал. Так просто взял… и убежал, по своим собачьим делам. Хотя до этого не мог даже встать, лишь лениво повернуть голову да дернуть ухом. Подобное могло значить только одно – сбой. Страж сглотнул. Все ещё отказываясь воспринять происходящее. Сбоем называли брешь в истории мира, время, когда Боги не имели власти, когда каждый сам решал за себя и был волен поступать, как желает. Время, дарующее надежду и свободу. Губительную и опасную, но такую манящую. Предания, ходящие по Адену, рассказывали о подобном. Сбои случались то тут, то там, могли длиться минуту или недели. Много прекрасного говорили о них, столь же много, как и ужасного. Боги жестоко карают за неповиновение. Страж первый раз за свое долгое существование стал свидетелем разорванной ткани времен. От осознания случившегося вмиг накатило опьянение, странное внутреннее оцепенение, граничащее с безумной отвагой. Решимостью. Не осознавая до конца, что намеревается делать, капитан сделал шаг, затем второй. Остановился, почти физически ощущая свою непреодолимую черту. Воздух сгустился, не в силах протолкнуться в легкие. Золото волос в ореоле свечей, холеные руки сжимающие писание, темные глаза видящие насквозь. Мир расступился, пропуская вперед. Шаг. Подошва сапог легко ступила на пыльную дорогу. И Страж сорвался на бег. Отбрасывая бесполезный тяжелый шлем, латные перчатки, перескакивая сразу через несколько ступеней. Боясь лишь одного – не успеть, снова очнуться у лавки целителя с алебардой в руках. Вокруг таял мир. Рассыпались золотой пылью фигуры Героев. Будто знамение о конце света. Страх подгонял. Желание будоражило разум. Надежда гнала разгоряченную кровь по венам. Гулкое эхо отозвалось набатом, отразившись от древних стен, взмыв под крестовые своды потолка, разбившись о витражи. Они роняли свой нестерпимо яркий свет на землю, окрашивая в немыслимые цвета точеную фигуру застывшую подле алтаря. В отличие от Героев – человек не собирался рассыпаться прахом. Он ждал, напряженно ловя каждый звук, боясь неосторожным движением спугнуть вымоленную милость. Страшась разочарования. В горле у Стража пересохло. И голос оказался хриплым, сорвался: - Эмиль… Тот вздрогнул, будто от ледяного порыва ветра. - Я не ожидал, что ты действительно придешь, - холодный, надменный голос. Дрогнувший на мгновенье. - Ты не верил слову капитана стражи? – сил идти дальше не было. Преодолеть притвор, шагнуть в эту святость и холод, в храм, где в заточении томились его душа и сердце. Так страшно обжечься о каленое железо взгляда, так страшно замерзнуть от этого голоса. - Я не склонен верить тем, кто не осознает собственного положения и не знает своего места, - идеально прямая осанка, поднятая прямо голова. Безупречна статуя. - Уходи. - Я сделаю то, что посчитаю должным. Эти слова. Их обоих. Не те. Не о том. Чужие, бесполезные сейчас. Этот красивый голос ранил. Прижигал надежду каленым железом. Неужели это было напрасно? Все это было напрасно? Страж ведь никогда не получал ответа, он не знал, что думает церковник. Обманулся. Как дурак находя в чужих глазах то, чего там никогда не было. - Оставь меня, - резко выдохнул священник. И Страж все понял. Прочел в обреченном изгибе плеч, совсем немного склоненной ниже положенного голове, спрятанных в рукавах рясы руках. В этом золоте волос и едва заметной дрожи в голосе, во всем этом читалось отчаянное: «Останься со мной». У Эмиля был один шанс прогнать его. И он не смог. Он не смог солгать. Не сдвинулся с места, когда услышал приближающиеся шаги. - Это храм Семи Богов и я как служитель этого храма требую что бы ты ушел, тебе здесь не место. Я вынужден был терпеть твои выходки, пока ты не оспаривал решения небес и смиренно принимал свою жизнь как должное. Закрытие глаз на мелкие прегрешения и своеволие было ошибкой, введшей тебя в ещё больший обман и искушение. И с каждым шагом Стража голос его становился все громче, почти срываясь на крик. Отчего-то казалось, что Эмиль вот-вот заплачет. От этого ощущения внутри все сжималось в тугой, обжигающий ком. - Ты не имеешь права здесь находиться. Боги… Страж подался вперед, не сдерживаемый границами, не знающий рамок, обходящий правила, наконец исполняющий эту заветную, в чем-то больную мечту. Заткнул церковника поцелуем. Впился в его губы, жестко, должно быть почти больно. И неожиданно Эмиль ответил. Жарко, властно, будто заявляя права, даже здесь показывая свое церковное высокомерие. Сладкое томление в груди отдавалось жаром по всему телу. Подстегивая, одурманивая. Поцелуи пьянили, словно яд вливался через них в разум. Да. Страж так давно был отравлен. Так долго жаждал этой горечи изгоняющей болью боль. Вытравить одну отраву другой, ещё более смертельной. Хотелось ещё, больше, сильнее. Быть ещё ближе. На столько, на сколько это вообще возможно. Пропускать сквозь пальцы золотые пряди, сжав их в руке заставлять запрокинуть голову и прижимаясь губами к шее, оставлять на ней алые метки, ловя губами бешено бьющийся пульс. Прижимать церковника к себе, очерчивая линии тела под рясой и слыша тихие, почти просящие выдохи: - Нет… Не здесь… Это же алтарь… похотливое ты животное… Казалось таким правильным быть здесь, быть с ним. Любить его. Делить с ним эти украденные у Богов мгновения. А после просто обнимать, оберегая от всего мира, от всех знамений и предписаний. Эмиль едва заметно дрожал. Всегда высокомерный, холодный и сдержанный, он оставался таким уязвимым. Он поднял на Стража темные, ставшие почти черными глаза. - Что ты делаешь? Зачем, капитан… зачем… - судорожно вдохнул, прижимаясь к нему всем телом. Отчаянно цепляясь пальцами за его руки. – У нас нет будущего… У нас ничего нет… - Давай убежим, - слова дались Стражу нелегко, слишком много своеволия было в них. Недозволенной дерзости к окружающему порядку. Церковник в его руках содрогнулся, а потом тишину храма разорвал какой-то надломленный звук. Эмиль смеялся. И больше всего это походило на истерику, глухую, безнадежную, отчаянную. Страж и сам понимал абсурдность своих слов. Все, кто не успевал вернуться на положенное место до конца сбоя – исчезали. Просто растворялись в воздухе, сметенные железной рукой негласных правил. Всему свое место. Капитан крепче обнял священника, провел рукой по светлым волосам. - Я защищу тебя от Героев, от воров и проходимцев от всех земных и неземных тварей, - он действительно желал этого и был готов идти до конца. Церковник замолчал, обрывая себя, и молчал до тех пор, пока не успокоил сбившееся дыхание и не ощущал более дрожи в голосе. - Но ты не защитишь нас от Богов, - то, как он выделил это «нас» окупало все годы ожидания. - Ты служишь Богам и все же боишься их, - не вопрос, констатация факта. - Именно. Глуп тот, кто не боится. Величайший подарок, что я могу принести небесам – мое смирение. - Не менее глуп тот, кто упускает свой шанс. Жалеть о несделанном куда больнее. Не уверен, что хочу попробовать себя на прочность. - Ты в любом случае будешь жалеть, - Эмиль, до этого держащийся за капитана, будто за последнюю нить надежды, попытался его оттолкнуть, но тот не позволил. Сжал пальцы на тонких запястьях, быть может чуть сильнее, чем требовалось. - Да, я буду жалеть о том, что мы потратили драгоценное время на споры. Они стояли неподвижно. Скрестив руки и взгляды. Смотрели долго. Неотрывно, словно соприкасаясь разумом, чувствами. Глядя сквозь браваду и бесполезное кружево слов. На самих себя, на то, что ещё осталось нетронутым уродливым налетом правильности внешнего мира. Рука к руке, глаза в глаза. Должно быть, Эмиль увидел что-то, доступное только ему одному - хрупкое и невесомое, способное рассыпаться прахом от неосторожного касания. Чужая душа так доверчиво распахнутая перед ним. - Я желаю знать твоё имя, - церковник отступил на шаг, но не разорвал связи рук. - У меня его нет, - отвечать, будто вопрос действительно важен и уместен сейчас. Соглашаясь на эту короткую передышку. Подыгрывая, понимая, позволяя. - Я могу дать тебе его. Как служитель Богов я имею на это право. - Просто Страж, этого достаточно. Твой Страж. - Это подходит собаке, но не человеку. - Вполне сойдет для боевого волка. - Ты не животное, - отрезал Эмиль. - Помнится, у алтаря ты был иного мнения. Церковник смерил его холодным взглядом, игнорируя выпад в свою сторону: - Я буду звать тебя Уолтер. Страж ожидал очередной колкости в свой адрес, но вместо этого Эмиль устало прикрыл глаза, словно принимая неизбежное: - Самостоятельно покинуть храм я не в силах. Даже теперь… Переплетая их пальцы, Страж подумал, что во всем Адене, только Эмиль мог так вычурно завуалировать просьбу «Мне страшно, возьми меня за руку». Никто из них не обернулся, переступая порог.